Один за другим вставали ученики.
— Как вы хотите: чтобы психология вам преподавалась по школьной программе или… — Шадрин нарочно сделал паузу, проходя вдоль рядов парт, — или мы будем изучать этот предмет в объеме институтского курса? Это же зависит от вас.
— У-у-у… — единым дыханием покатилось по классу.
Это предложение всех всколыхнуло, заинтриговало. Институтский курс! Не часто со школьниками говорят как со взрослыми, как с завтрашними студентами и солдатами.
Класс хором гудел:
— Институтский!.. Институтский!..
— А не отразится ли это на других предметах?
И снова по классу пронесся гул:
— Нет, нет… Не помешает!.. Нужно, как в институте!..
Так начался первый урок. Вводная беседа. Это было элементарное знакомство с наукой о психике как функции мозга. В классе стояла тишина. Тридцать семь затаенных дыханий… Тридцать семь пар внимательных и доверчивых глаз следили за каждым жестом, за каждым словом учителя. Даже рыжий Бутягин, который в начале урока то и дело косился в окно, и тот, подавшись вперед и слегка приоткрыв рот, слушал рассказ о том, почему необходимо знать объективные закономерности психической деятельности человека, как помогают эти познания человеку в его повседневной жизни. Философские творения Фалеса, Гераклита, Эпикура… Идеализм Платона и дуализм Аристотеля, выраженный в его трактате «О душе», — все это, изложенное в популярной форме, будоражило еще не притупленные жизненными тяготами юные головы.
Шадрин видел, что его понимали.
…Но вот прозвенел звонок на перемену. Дмитрий понял, что он не рассчитал время. Не рассказал того, что должен был рассказать за урок.
— Сегодня мы не уложились. Перенесем нашу беседу на следующий урок.
А класс гудел:
— Сейчас…
— Не пойдем на перемену…
— Доскажите, пожалуйста, сейчас…
Никто не вставал из-за парт.
Перемена была короткая, пятиминутная. Перед уроком Шадрина особо предупредили, что задерживать учеников строго-настрого запрещено.
А класс просил, настаивал, отказывался от перемены…
Часть пятая
I
Еще издали, подходя к дому, Ольга заметила, что из почтового ящика торчит голубой уголок.
Плотный узорчатый конверт, бухарестская печать… «От Лили», — обрадовалась Ольга и, поудобнее примостившись на диване, разорвала конверт. От листов пахнуло незнакомыми тонкими духами.
«Здравствуй, дорогая Оля!
Прошло полгода, как мы расстались в тот дождливый вечер. Всего пол. А пережито столько, что, кажется, другому человеку не удастся пережить за целую жизнь.
Твои январские письма я получила, но с ответом задержалась. И не потому, что забыла тебя. Просто тяжело писать. Кроме жалоб и слез, в письмах моих ты ничего не нашла бы. А сейчас я как-то смирилась с тем, что случилось в моей жизни. И вот теперь безропотно несу этот крест.
Начну с того, что хочу разуверить тебя относительно Григория Александровича. Ты утверждаешь, что он любит меня. Нет, Олечка, он не любит, он не умеет любить. Самовлюбленность, эгоизм, тщеславие… — эти слова бледнеют перед душевными «добродетелями» Григория Александровича. Он женился-то на мне лишь потому, что его последняя длительная командировка за рубеж могла бы сорваться по той простой причине, что он холост. Об этом ему сказали в министерстве, и он пожарным образом изменил свой «семейный статут». Это выражение из его лексикона.
Я проклинаю тот день и час, в который познакомилась с Растиславским. В те дни он играл светского льва с утонченными манерами. Ох, как он это умеет! Он блистал передо мной безукоризненным знанием языков, красиво сорил деньгами… Старался удивить, влюбить. И это ему удалось. Я поверила. А как только подумаю, от кого я ушла, кому искалечила жизнь, — мне становится страшно. В эти минуты ненавижу себя. Я имею в виду Струмилина. Если поставить этих двух людей рядом, то контраст между ними будет гораздо резче, чем между ангелом и дьяволом. Самовлюбленный Нарцисс, как об этом говорит легенда, погиб оттого, что день и ночь любовался своим отражением в зеркальном пруду. Подобно Нарциссу, мой муж смотрит на свое отражение, любуется им и восхищается.