…Сложные и противоречивые чувства теснились в душе Шадрина в день похорон. Закрыв глаза, он сидел неподвижно, и в памяти его одна за другой проплывали картины погруженной в траур Москвы. Он видел процессию, двигавшуюся от Колонного зала до Красной площади. Все идут с непокрытыми головами. Одни плачут, другие отрешенно смотрят куда-то вперед, медленно передвигая ноги. И лишь вездесущие мальчишки, которые глазели на траурную процессию с балконов домов и из переулков, подавали признаки жизни. Шадрину бросился в глаза розовощекий, лет шести, мальчуган, который, широко расставив ноги, стоял на балконе третьего этажа, махал рукой, приветствуя плывущую внизу колонну, и улыбался. И в этой щербатой улыбке было столько жизненного торжества, что на какие-то секунды Дмитрий забыл, где он и куда движется с толпой.
«Странное чувство, — подумал он. — Умом постигаю, что случилось великое горе, из жизни ушел человек большой силы, но почему так равномерно, так уверенно и твердо стучит мое сердце? А ведь две недели назад, когда хоронили соседа-шофера, попавшего в автомобильную катастрофу, я не сдержал слез при виде его семилетнего сына, стоявшего у гроба».
Соседу было двадцать девять лет. У него было доброе славянское лицо и тихая грустинка в глазах. Он никогда никому не сказал обидного слова, он был тихим соседом. При встрече с Шадриным он всегда застенчиво здоровался, а однажды зашел к ним извиниться за то, что его щенок забрался в их цветник и сломал несколько астр. На похороны этого тихого, неприметного труженика пришли несколько соседей, человек десять с автобазы да трое родственников. По радио в этот день распевали веселые песни. Жизнь в Москве шла своим чередом…
…Возвращаясь после похорон Сталина домой, Шадрин чуть не проехал свою остановку. Он спрыгнул уже на ходу, когда трамвай, сворачивая на Майскую улицу, чугунно загрохотал, раскачиваясь в обе стороны.
Весна в этом году обещала быть бурной и ранней. Набрякшие обледенелые ветви берез раскачивались на легком ветерке. На стеклянно-льдистых заборах поблескивали блики уличных фонарей. Пахло талым снегом и щемящим дымком, плывущим откуда-то со стороны пруда. Над Сокольниками повисла пропитанная весенней свежестью тишина, которая изредка нарушалась звонками трамваев, идущих по Большой Оленьей. В небе светились холодные голубые звезды.
Перед тем как свернуть в тихий переулок, Дмитрий остановился и облегченно вздохнул полной грудью. «Почему? Почему мне легко? Неужели я хуже других — тех, кому эти траурные дни причинили столько горя? А если я не один такой? Интересно, что сейчас чувствовал бы Иван Багров?»
Дмитрий поднял голову и загляделся на Большую Медведицу. «Почему я в последние годы так редко замечал ее? Она такая же, какой была в детстве. Висит себе ковшом… Только там, в Сибири, она была с другой стороны. Или только кажется, что с другой? Сколько звезд! И словно перемигиваются между собой. А может, звезды подсмеиваются над Землей, которая сегодня в черно-красных полотнищах? Может быть, им смешно мирское горе маленьких доверчивых людей?»
Звезды, звезды!.. Кто разгадает ваш вещий язык, в котором скрыты тайны мироздания?..
III
Солнце еще не успело слизать холодную росу с подстриженной ярко-зеленой травки газонов, когда Растиславский и Лиля вышли из машины у аэровокзала.
Утро было солнечное, яркое. Вдали, в сизоватой дымке, просыпался Бухарест.
Пока ехали в машине — обмолвились лишь несколькими словами: шофер был русский, возил начальника Растиславского. Не складывался разговор и когда, сдав чемоданы, шли на посадку к взлетной полосе, где пассажиров ждал серебристый воздушный лайнер с красными звездами на крыльях и борту.
Тягостное молчание мучило Растиславского. Лиле было все равно. В душе ее перекипело и перегорело столько мук и страданий, что любые слова в эти минуты были бы далеким глухим эхом той грозовой бури, которая неслась через ее сердце почти полтора года.
Подходя к самолету, Растиславский тихо спросил:
— Когда думаешь вернуться?
Лиля долго молчала, потом ответила:
— А нужно ли возвращаться? Ведь мы, кажется, об этом уже говорили. Теперь, как видишь, все устраивается само собой.
Растиславский сделал несколько шагов по бетонной дорожке, посмотрел на часы и повернулся к Лиле:
— Я понимаю тебя. Сейчас этот разговор будет бессмысленным. Напиши обо всем из Москвы. Как решишь, так и будет. Сам я во всем окончательно запутался и очень устал. Я знаю, что виноват перед тобой, виноват на всю жизнь, но… ничего не могу изменить. Природа сильнее нас. — После некоторой паузы он спросил: — Как быть с твоими вещами? Выслать следом за тобой или ждать письма?