— Все это издержки истории.
— Издержки истории… Как легко сказано!.. А за этими короткими словами Монблан страданий.
— Ты слишком злопамятен, Дмитрий. Ты ничего не прощаешь, никого не милуешь.
— Тогда говорите яснее. Что вы понимаете под издержками истории?
Веригин некоторое время молчал. Усталый взгляд его потухших глаз остановился на одной точке:
— Ты видел, как рубят дрова?
— Можете не продолжать. Дальше вы скажете: когда рубят дрова — летят щепки. Я это слышал не раз. Эта фраза стала тривиальной. Она стала ширмой, за которой — человеческие трагедии. Ее вытащили на свет те, кто всякое общественное зло считают юридической неизбежностью. Происхождением своим она сродни реакционной философии Гегеля: все, что существует, — разумно. Все разумное — существует…
Веригин впервые почувствовал, что в чем-то (а в чем, он еще не понимал до конца сам) он был неправ с этой пресловутой теорией дров и щепок. Но то, что вдолблено в голову годами, что было духовной молитвой там, за колючей проволокой, неожиданно зашаталось от лобовых доводов Дмитрия.
— А если этот топор берет в руки сама История и начинает рубить дрова?.. — Веригин остановился, как бы подыскивая точные слова, которые могли бы до конца выразить его мысль.
— И кто в этом спектакле должен играть роль щепок?
Взгляд Веригина посуровел, уголки его губ поползли вниз:
— Допустим, я… Иванов, Петров, Сидоров…
— В тридцать седьмом и восьмом годах из таких щепок были навалены горы. Целые корабельные рощи изрублены в щепки!
Опершись локтями о колени, Дмитрий смотрел на усыпанную желтым песком дорожку, по которой ползла пушистая зеленая гусеница. Она спешила в траву. Инстинкт самосохранения гнал ее туда, где не ступают тяжелые каблуки людей. В эту минуту Шадрин был в смятении. Он вспоминал дни, когда поиски работы наводили его на горькие мысли, когда в самом государственном укладе страны он начинал выискивать изъяны и грубые отступления от ленинских принципов. Пусть он тогда искал корни своих мизерных страданий и обид не там, где они были. Но вот рядом с ним сидит человек, который до дна испил полную чашу незаслуженных лишений, человек, у которого изломали полжизни, уничтожили семью, срубили надежды на личное счастье…
— Чем думаете заняться? — неожиданно спросил Дмитрий.
Веригин затушил папиросу, бросил ее в урну и неторопливо ответил:
— Завтра иду на прием в военную прокуратуру. Нужно добиваться реабилитации.
— А после реабилитации?
— Куда прикажут. Дадут полк — надену шинель. Пошлют в управдомы — буду командовать дворниками и лифтерами.
Гусеница подползала к траве. Очевидно, почувствовав близость безопасного места, она поползла быстрее. «Торопится… хочет жить!» — подумал Дмитрий.
— Почему же так? Ведь когда с человека снимают опалу — ему возвращают шпагу, ордена и старые почести.
— Ты забываешь о другом, — Веригин приложил ладонь к груди: — Машину, у которой барахлит мотор, в гонки не берут. А врачи нынче придирчивее, чем автоспециалисты.
Гусеница вползла в траву и скрылась. «Молодец… Так и надо. Погибать под грязными каблуками — глупо…»
— А если будет задержка с реабилитацией? Если будут еще тянуть, как тянут уже четыре месяца?
— Если завтрашний прием ничего не даст, буду писать Первому секретарю Центрального Комитета.
— С чем вы могли бы сравнить свои годы изгнания? — после некоторого молчания спросил Дмитрий.
Веригин бросил в урну потухшую папиросу и, словно не расслышав вопроса Дмитрия, продолжал задумчиво смотреть на пруд.
По тонкому перешейку между двумя прудами плыла цепочка лебедей. Грациозно изогнув свои длинные шеи и словно чувствуя, что их плавной красотой и белизной любуются люди, лебеди чинно и важно скользили по незамутненной глади воды, на которую из-за высоких вязов упали утренние лучи солнца.
Дмитрий принялся считать лебедей. Пять, шесть, семь… десять… А дальше… Что такое? Дмитрий видит это впервые, хотя знал об этом из учебника логики. Черный лебедь… За ним другой, и тоже черный, как смоль. Отчетливо виден его огненно-красный глаз. За вторым черным лебедем выплывает такой же третий… Три черных лебедя!
— Черные лебеди! Впервые вижу…
— Я тоже, хотя слышал о них, — отозвался Веригин и, прищурившись, о чем-то задумался. Это была его привычка: когда он о чем-нибудь размышлял или вспоминал — он всегда щурил глаза.
— О чем вы думаете?
Веригин рассеянно смотрел на лебедей.