— В моем распоряжении не больше двух часов. Я оставила дома больного мужа с дочуркой, — сказала Лиля.
— Только не в «Метрополь»! — затряс головой Игорь Михайлович.
— Это почему же? — удивился Растиславский, зная, что в ресторан с хорошей кухней Игорь Михайлович поедет к черту на кулички.
— Во-первых, там долго придется ждать, а потом: есть ли там свободные места, а в-третьих… — Игорь Михайлович засмеялся.
— Что в третьих? — резко спросил Растиславский.
— У «Метрополя» дурная репутация.
Растиславский раскрыл перед Лилей дверцу:
— Прошу.
— В «Метрополь»! — кинул Растиславский шоферу и захлопнул за собой дверцу.
Лиля взглянула в окно. Со стороны института по тротуару тянулась цепочка угрюмых старичков и старух. В одном из них она узнала того, кто, потрясая сухим кулаком, называл членов ученого совета шайкой разбойников.
До «Метрополя» доехали быстро. Бородатый швейцар широко распахнул перед ними двери.
В центре зала в громадной каменной чаше бил фонтан. На эстраде, скользя унылыми взглядами по публике, сидели музыканты. У них был перерыв.
Судя по тому, как учтиво поклонился Растиславскому пожилой официант в черном фраке и как он улыбнулся при этом, Лиля поняла, что Григорий Александрович здесь не впервые.
— Он вас знает? — спросила Лиля.
— Он меня обслуживает, — ответил Растиславский. — Что будем есть? — он протянул Лиле меню.
Лиля предоставила заказывать Растиславскому.
— А ты? — спросил он у Светланы.
— Вашему вкусу я верю больше, чем своему, — сказала Светлана. — О том, что вы гурман, знают даже официанты Парижа.
Игорь Михайлович насилу дождался, пока принесут холодную закуску и вино.
Растиславский был особенно, как-то подчеркнуто внимателен к Лиле. Разглядывая ее пристально, он про себя отметил изысканную простоту ее туалета. «Врожденный вкус и чувство меры. Прелестная женщина», — подумал он, наливая в рюмку Лили коньяк.
— Коньяк? Не буду! — запротестовала Лиля.
— Это необычный коньяк, выдержанный, армянский. Вы даже не почувствуете его крепости. А когда выпьете — усталость снимет как рукой.
Лиля сдалась. Глядя в темные глаза Растиславского, она с каждой минутой чувствовала, что все больше и больше подчиняется воле этого пока еще непонятного для нее, чужого человека.
— Хорошо, я выпью, только, пожалуйста, не наливайте мне больше!
Светлана выпила коньяк, закусила лимонной долькой в сахарной пудре и принялась подбадривать Лилю:
— Чепуха! Не крепче выдержанного муската. Ты только попробуй. Да, кстати, ты читала Ремарка?
— Что именно?
— Ну, хотя бы «Три товарища»?
— Там на каждой странице герои выпивают по дюжине бутылок вина. Вот и все, что у меня осталось в памяти об этом романе. Помнится еще серебряное платье Пат. И вершина гор, где она умирала.
— А у меня этот роман — настольная книга. — Светлана лихо щелкнула пальцами и восторженно воскликнула: — О!.. Ремарк!.. Моя Библия, мой Коран!
Лиля выпила коньяк. Сразу она не ощутила крепости вина и Только спустя несколько минут почувствовала, как по телу ее волнами пробежал приятный озноб опьянения. И вдруг ей стало как-то особенно весело.
— Чему вы улыбаетесь? — спросил Растиславский.
— Можно подумать, что вы вспомнили что-то очень смешное и интересное, — поддакнул Игорь Михайлович.
— Я просто немного опьянела. Со мной это случается. Почему не играет оркестр?
— А что бы вы хотели? — спросил Растиславский.
— Что-нибудь… энергичное… Нет, лучше вальс.
Растиславский подозвал официанта и попросил через него, чтобы оркестр исполнил вальс.
— Передайте от моего имени, — Растиславский сделал многозначительную паузу. — Попросите Витольда Сергеевича, чтобы сыграли сейчас. Скажите, что просит Григорий Александрович.
Официант поклонился и отошел.
Через минуту по залу поплыли грустные «Амурские волны».
Почувствовав на себе взгляд Растиславского, Лиля встала. Они вышли на середину зала. У фонтана кружилась молоденькая пара. Высокий бледнолицый брюнет в длинном сером пиджаке и совсем еще девочка с русыми кудряшками на висках, в коротком цветастом платье.
— Какое у нее прекрасное лицо! — восторженно произнесла Лиля, глядя на танцующих.
— Она лучше его, — согласился Растиславский. — Мне не нравится его лицо.
— Мне не нравится другое, — сказала Лиля.