— Хвала Земле, жив, — наконец произнесла она голосом Знахаря.
Меченого била мелкая дрожь. Пот ручьями катил по спине, лёгкие просили воздуха, сердце билось в висках, отдаваясь редкими тяжёлыми ударами.
Он поднял голову и осмотрел обожжённые стены. Кожей почувствовал запах обугленной человеческой плоти вперемешку с тлеющей древесиной. Спёртая вонь немытых ног, дух подсыхающей крови, едкий аромат разлитых по полу настоек, всё перебил сладковатый запах жареного мяса.
Рядом неестественно выпучив на посиневшем лице прозрачные глаза, лежал тот самый низкорослый лучник, вязавший его руки верёвкой. Вернее — лежала верхняя половина лучника. Тело было разделено пополам, из живота вываливались обугленные кишки. Растянутые по дощаному полу бесформенными ошмётками, они остывали в больших бурых пятнах кипячёной крови и зловонно пахли. Рядом обгоревший лук и остатки стрел — угольки древков и оловянные отливки расплавленных наконечников.
Меченого тошнило. Дрожь всё не унималась, и холодный озноб сковывал мышцы. Он ждал, когда жизнь вернётся в его изломанное тело. С каждым разом ожидания становились длиннее.
Голова шла кругом. Он с усилием поднял руку, опёрся на подставленное Знахарем предплечье и попытался подняться. Дрожащей ладонью прижал Коготь Ахита к груди, и жаром обожгло кожу. Искрящееся ядовито-зелёное свечение неспешно угасало. Подумалось, что когда-нибудь Коготь навсегда заберёт его жизнь. И хотя он точно знал, что это непременно случится, всё же надеялся, что не сегодня. Полагал, что время ещё есть.
В углу вжавшись в стену, притаилась Като. Из темноты хибары блестели белки её обезумевших глаз. Было заметно, что её тоже трясёт. Вокруг, наполняя воздух сладковатым ароматом, тлели трупы лесорубов.
Души мёртвых, бесформенные и бессмертные, освобождённые от телесного бремени, словно растянувшимся над рекой дымчатым туманом, нависали над сожжёнными трупами. В хижине царила совершеннейшая тишина, но в ушах до сих пор звенел вопль. Человеческий, но очень похожий на звериный, от чего кровь стыла в жилах. Глупые люди — они полагали, что обычным заточенным железом способны защититься от мёртвого Бога Ахита.
Меченый подумал, что так часто использовать Коготь небезопасно. Раз за разом всё сложнее возвращаться к жизни. Да и амулет, накапливая силы, вытягивает из него всё человеческое, наполняя взамен чужой мёртвой энергией. Хотя «небезопасно» — смешное и неподходящее слово. Разве может что-либо быть опасным для мертвеца? Но раз такое чувство существует, значит, в нём пока ещё теплится часть живого. Душа или страх? По сути, живое отличается от мёртвого именно тем, что способно бояться. Живому есть чего опасаться, есть что терять. Вернее, оно думает, что есть. На самом деле, путь всего живого один — к неминуемой смерти. И неважно как умрешь, в собственной ли постели, от меча или болезни. Конец живого — смерть. Страх перед телесной кончиной — самый первейший страх человечества — основан на осознании бренности бытия, но именно Меченому суждено переступить через него, став бессмертным. Так завещано Зверем, и вскоре это произойдёт.
— Ты ранен? — спросил Знахарь.
Он не ответил. Рукой показал в сторону девушки, призывая оказать помощь ей.
Глаза перестали слезиться. В окно, окрашивая пространство серым, пробивался рассвет. Трясущимися руками Меченый надел погасший медальон на шею и спрятал под рубище. Коготь Ахита впитывал силы им убитых, продлевая жизнь изуродованной плоти хозяина. И всё-таки пробираться сквозь мертвечину с каждым разом становилось труднее. По крайней мере, не так легко, как в первый раз, после того памятного шторма. На восстановление сил Коготь требовал всё больше времени. Меченый прикрыл глаза, подумав, что каждый такой поединок, невзирая на результат, неминуемо приближает кончину одновременно с бессмертием.
— Надо здесь прибраться, — сказал он Знахарю, — и похоронить тела…
Первый закон Когтя гласит — убитые непременно должны быть преданы земле. Жизнь плодит уникальность, наделяет непохожестью, умножает разнообразие, смерть же уравнивает всех, опустошая, забирая, отнимая. Земля одинаково примет любого без разбора. Короля и смерда, праведника и детоубийцу, благодетеля и разбойника. Силу каждого похороненного Коготь впитает в себя без остатка до последней капли, и когда его сосуд наполнится, возвращать жизнь в опустошённое тело хозяина утратит всякий смысл. В тот самый момент они оба, Коготь и Жнец, станут единым целым, готовым к главной своей победе. Они станут выше смерти и потому обретут могущество, так как смерть может победить только то, что само мертво.
— Сейчас-сейчас, — шептал Знахарь, роясь в разбросанных на полу склянках. Нащупав пухлую бутыль зеленовато-коричневого толстого стекла, он сел на колени и, убедившись, что ёмкость цела, глянул сквозь стекло на тусклый свет крошечного окна: — Так… хорошо.
Затем подполз ближе, протягивая снадобье:
— Выпей. Возвратит к жизни.
— Это вряд ли.
— Кто из нас Знахарь, ты или я?
Меченый взял бутыль, прищурившись, подражая Знахарю, глянул сквозь грязное стекло, оценивая содержимое — багровая жидкость напоминала густую свиную кровь. Он медлил в ожидании, но незримый Хранитель за спиной безучастно молчал. Тогда быстро приняв решение, откупорил пробку и сделал большой глоток. Горло обожгло так, словно в него воткнули раскалённый штырь.
— Ничего-ничего, — пробормотал Знахарь. — Возьму с собой. Без этого ты долго не протянешь и до Севера не дойдёшь. Вижу, победа нелегко достаётся.
— Ты хочешь сказать, я должен взять тебя с собой? — съехидничал Меченый, переводя дух, ощущая при этом, как оживает каждая клеточка его изуродованной полуживой плоти.
— Думаю, ты и сам понимаешь, что это необходимо.
— Необходимо кому?
— Тебе… и мне тоже. И Като.
Меченый сделал ещё глоток.
— Так и быть. Будешь присматривать за девчонкой. Она пока не совсем здорова. Но знай, случайность или нет, в последнее время меня всё чаще окружают обречённые на смерть.
— Догадываюсь об этом, — Знахарь понимающе кивнул. — Мне хватило, что я только что видел. Или ты думаешь, я не слышал о боге мёртвых Ахите-Звере и о его смертоносном зелёном когте?
И не дожидаясь ответа, больше не обращая внимания на собеседника, он направился в угол к притихшей среди дымящихся кровавых луж, полуживой Като.
— Небо свидетель, то была честная победа, — выдавил из себя Праворукий, вытирая о штанину окровавленный протез. Нестерпимо ныло колено. Кровь, струящаяся из разорванного уха, запеклась во всклокоченной бороде. Воздух со свистом вырывался из груди.
Переступив через обмякшее, с вытекающими из проломленного черепа мозгами мёртвое тело Бесноватого Поло, он заслонил широкой спиной бледную, словно мел Гертруду, и медленно обвёл взором зловеще сжимающееся кольцо лесорубов.
— Был договор, поединок есть поединок, — как можно спокойнее произнёс он, тяжело дыша и понимая, что всё сказанное зря.
Не сводя с Праворукого пристального взгляда, Корвал-Мизинец вынул нож. Недовольно цокая языком, провёл по лезвию грязным пальцем. Стоящий слева огромный бородатый старик перехватил колун, покоившийся на мускулистом плече. Рядом с лесорубом красноносый лучник на ощупь перебирал стрелы в набедренном колчане, видимо подыскивая подходящую. В тишине слышался зловещий ропот, лязг металла о ножны, скрип натянутых в готовности луков.
Раздавшийся из-за спины твёрдый ультимативный голос, казалось, не мог принадлежать хрупкой девушке. И всё же это был её голос:
— Ты им сказал другое. Зачем?
Праворукий оглянулся. На бескровном девичьем лице блестели огромные как две луны глаза. Бледные щёки дрожат, матовая кожа тонких рук в мурашках:
— Прошу, больше никогда не обманывай меня. Уяснил, Праворукий?
Девушка опустилась на колени и потянулась сомкнутыми пальцами к алой лужице скопившейся рядом с остывающим телом, коснулась её и белая кожа окрасилась кровью. Развернула ладони к себе и уставилась расширенными зрачками на капающую с пальцев кровь. Медленно перевела взор на кровоточащее ухо Праворукого и словно молитву прошептала: