Первым в харчевню вбежал Праворукий, следом Мизинец. Последним был Альфонсо и, прислонившись к стене, застыл на месте. Жуткая картина стояла перед глазами: на столах, на полу, на лестнице, везде обгорелые трупы. Заживо сожжённые мужчины и женщины, а ещё стойкий запах кипящей крови и жареного мяса.
Праворукий сделал шаг: кухарка-посудомойка с выгоревшими глазами; рядом рыжий Колода с прожжённым до позвоночника животом; рассечённый надвое повар в забрызганном кровью фартуке; справа отрезанная голова подавальщицы в белоснежном чепце, таком неуместном на фоне дымящихся кишок; без видимых увечий тело толстоюрюхого Феликора, а чуть поодаль его сиротливая рука с топорищем, зажатым в пухлой ладони.
Праворукий бросился под лестницу, распахнул дверь. Комната была пуста. Вернее, в ней также не было ничего живого. А из мёртвого — на полу, ногами на меховой девичьей накидке дымящееся тело Юждо Дрюдора. Шипящая, с обожжёнными краями плоть, обугленной бороздой расчленена от макушки до таза на две половины, словно вспахана раскалённым плугом. Измазанная грязно-зелёной жижей рука намертво сжимает боевую секиру.
Глава 4.7
Кровь истинных королей
Конь остановился, повёл головой туда, где накатанная санными полозьями колея уходила на запад. Погода налаживалась и над пустошью, южнее развилки, сизое марево пронзали оранжевые солнечные жилки. Снег постепенно рыхлел, превращаясь в пористую кашицу. Слышалось пение птиц, то здесь, то там виднелись проталины. Неприветливый Север оставался позади.
Жнец в последний раз оглянулся — за спиной в пасмурной дымке серела Шура́. Впредь он не будет оглядываться. Ни к чему. Рождённая в горах Ома скалистым руслом несла свой неудержимый поток, и в низинах Синелесья, разливаясь вширь и глубину, становилась судоходной. День пути и за Лысой пустошью Чёрный поднимется на корабль, где есть овёс и сухое стойло. За пять дней плавания они доберутся до порогов Каменных Слёз, там волоком через плато, ещё два дня и наконец прибудут туда, где их ждут. Его и его будущую мачеху.
Зелёным взглядом он всматривался в девичье лицо. Чистое, ни слезинки. Сбившиеся каштановые волосы облепили бледные щёки; веки чуть заметно дрожат; бескровные губы приоткрыты. Пленница была жива. На долго ли?
Ни одна жизнь не стоит предназначенного свыше. Жизнь — всего лишь возможность осуществить начертанное. Короткая либо длинная, она всегда наделена миссией. Даже если не явно всё же, каждый оставляет след в этом мире, уходя в иной. Но есть такие как он, которые возвращаются сделать то, для чего рождены. И возвращаются всегда другими. Кого-то меняет смерть, кого-то сама жизнь.
Жнец проверил, надёжно ли связаны руки. Сила сонной травы вот-вот иссякнет, и когда девчонка проснётся, кто знает на что способны такие. За себя он не волновался. Опасался, что пленница может сотворить с собой что либо. Уговора привезти её мёртвое тело не было.
Девчонка была без сознания. Лежала на холке вороного, хрупкая, тонкая. Жнец улыбнулся уголками губ. Он даже немного завидовал. Столько смертей ради одного ребёнка. Нагнулся и прислушался. Тихое дыхание мирно спящего дитя. Совсем ещё девочка, но как рассказывали Девы Воды, его мать была лишь на год старше. Не каждая смертная наложница Зверя способна выносить бастарда, но Хельда смогла. Родила неголубокрового бастарда-полукровку, и теперь как северный сенгаки — ни зверь, и не человек — он, рождённый смертной от бессмертного, никогда не сравнится с голубокровыми, не станет им равным. Как говорили сёстры-сирены, лишь лоно Избранной способно подарить Зверю истинного наследника, а ему младшего бога-брата. По сути, родного по отцу, но чуждого по крови.
Жнец дружески похлопал вороного по загривку, предвкушая скорое возвращение. Через шесть дней он будет дома, далеко отсюда, хотя раньше, до этой зимы считал своим домом другое место. Он посмотрел на запад, куда вела подтаявшая колея. За чёрной полоской горизонта, представил заброшенный дом в окружении разлапистых молчаливых елей, прилегающую к нему конюшню, сарай с большими скрипучими воротами, за домом скотный двор и покосившийся, увитый диким хмелем забор. Замок Туартон — дом, где он вырос. Дом, где родился Чёрный. Но сам Жнец родился не в нём.
Он взглянул на матовое солнце, уточнил направление и, приняв за ориентир небольшую рощицу, пришпорил замешкавшегося коня. Чёрный всхрапнул и двинулся на юго-восток.
Не переставая, ныло бедро. Прижимая рану ладонью, он вспомнил кустарканскую харчевню и негодующе заскрипел зубами. Одному из лесорубов, всё-таки удалось зацепить его секирой. Но это было уже не важно. Ещё одна жертва, и вся сила Ахита переместится в его тело. Последняя, и впредь никто из смертных не будет способен навредить его истерзанной плоти. Она и так многое испытала.
Свист он услышал поздно. Стрела, пробив ледяную корку, вонзилась в землю под конскими копытами. Чёрный испуганно заржал и встал на дыбы. Всё случилось мгновенно. Всадник не смог удержать тело пленницы, и оно сползло прямо под ноги вздыбившего животного. Боясь зашибить копытом, конь дёрнулся вбок от упавшей, споткнулся и вдруг повалился в сугроб вместе с седоком, придавив его раненую ногу.
Волчьи следы Себарьян приметил сразу у опушки. Без сомнения, зверь направлялся к тракту. Поздняя весна для серых хищников — особенно голодное время. Это не был матёрый, скорее молодой подросший самец-одиночка, довольно сильный, но малоопытный. Его неуверенные, суетливые следы зигзагами метались от сугроба к сугробу. Здесь он рыл снег, здесь остановился и долго принюхивался по ветру. Следуя за волком, немой рассчитывал выследить оленя или лося. Он не мог и представить, кто встретится ему у развилки.
Всадника и лошадь он заметил ещё за пятьдесят шагов. Конь нехотя волочил ноги, и казалось, был не особо доволен двойной ношей. Подойдя к повороту, остановился и посмотрел на запад, словно спрашивая хозяина — куда дальше? Всадник поднял голову, посмотрел на солнце, тут-то немой его и узнал. Это был Меченый. По крайней мере, так звала его та северянка.
А ещё Себарьян узнал его пленницу. Желая убедиться, не ошибся ли, вынул монету — аванс королевского советника — и внимательно посмотрел на её лицевую часть. Вряд ли кто из местных видел такую. В северных краях, у подножия Гелей, серебряный томанер видел не каждый, а уж отакийский золотой и подавно. Старик Лигорд был крайне сентиментален и за год до смерти отчеканил золотой томаз с изображением профиля любимой внучки. Себарьян не имел языка, но глаз имел зоркий. Ошибки быть не могло, девчонка — принцесса Гертруда. Также немой знал, чья она дочь и кем приходится ему. И ещё он знал, что юные отакийские девушки королевской крови обычно не по своей доброй воле ложатся на лошадиную холку со связанными руками. И всё же не стоило убивать человека, спасшего ему жизнь.
Он всё рассчитал верно. Испуганный конь обронил ношу и, свалившись в сугроб, придавил седока. Девочка пришла в себя, попыталась встать на ноги, но со связанными за спиной руками сделать это было довольно сложно. Всё-таки ей удалось, и, утопая по колено в снегу, она устремилась прочь.
Себарьян не спешил покидать укрытие. Можжевеловый куст надёжно скрывал его. Пригнувшись, немой обтёр ладонь о мех барсучьей накидки. Неторопливо наложил на лук стрелу, наблюдая, как конь приподнимает голову и болезненно озирается глазами полными страха. Как дико фыркает, разбрызгивая пену, и взбивает снег, суча тремя ногами. Четвёртая сломанная неподвижно увязла в сугробе.
Оставаясь в седле, не в силах подняться, всадник вертел головой, пробуя определить, откуда был сделан выстрел. Себарьян медлил. Не стоило убивать человека, спасшего ему жизнь, или, по крайней мере, присутствовавшего при спасении.
Девочка отбежала шагов пятнадцать, поскользнулась и повалилась в снег. Конь заржал и в последний раз попытался встать. Хозяин поглаживал его гриву и что-то беззвучно шептал на ухо.
Наконец немой вышел из-за куста и направился к лежащему всаднику. Вскинул лук, быстро прицелился и хладнокровно пригвоздил его ногу к лошадиному крупу. Конь заржал от боли, но хозяин его не издал ни звука. Стиснув зубы, бросил испепеляющий взгляд.