— Как не понимать, Никитич? Нужные мы люди, и говорить нечего. На виду мы…
— Династия?
— Династия.
Никитич налил себе и Анне Федоровне, поднял рюмку, постучал по ней ногтем. Лоб его слегка наморщился от какой-то, по-видимому, напряженной мысли, которую он хотел выразить яснее и проще. Минуту-другую Никитич молчал, и Анна Федоровна спросила:
— Ты чего, Никитич?
— А того, — сказал он наконец. — Того, что настоящие династии цену себе должны знать. И не крохоборничать, а честь-марку всегда высоко держать. Всегда и во всем. Согласная? Не возражаешь, спрашиваю?
— Чего ж возражать, — сказала Анна Федоровна. — Честь-марку всегда держать надо. Об этом и Андрюша не раз говорил…
— То-то и оно. А теперь скажи: ты давала свое добро на смех-свадьбу, которую наши с тобой дети задумали? Простенький-распростенький ужин, полтора человека за стол, чтоб, значит, без шума и без гама, короче говоря — здрасьте, дорогие гости, до свиданья, просим не задерживаться. Что ж про нас-то с тобой, Анюта, люди скажут, если мы согласие на подобный фильм-кино дадим?
Анна Федоровна засмеялась:
— Ну и подвел ты итог, Никитич! А я сижу, дура, слушаю: чего это он о царях-королях вспомнил, думаю, чего о династиях речь завел? Оно и вправду бог тебя умом не обидел…
— Об чем и речь! — воскликнул Никитич. — Значит, будем считать, что мы с тобой по главному вопросу договорились — не смех-свадьбу устраиваем, а настоящую, шахтерскую. Согласная? Не каждый день дети шахтеров судьбу свою соединяют, можно и погромче все сделать… Ты, Анюта, насчет расходов сомнения не имей, я все ж таки теперь не чужой тебе человек, да и с Андреем мы, земля ему пухом пускай во веки веков будет, крепкими дружками были. Брехать не буду: как узнал, что Павел с Клашкой окончательное решение по судьбе своей приняли, — слезу уронил от радости. И помирать теперь не страшно — спокоен я за Клашку…
— Спасибо тебе, Никитич, — растроганно сказала Анна Федоровна. — Я тоже рада за Павла, по душе мне твоя Клаша. Одно меня тревожит, одно беспокоит: где жить они решат? Одной мне в моих годах оставаться — от тоски пропаду. Юлька ведь тоже не сегодня-завтра крылышками взмахнет — как же оно все будет?
— Господь с тобой, Анюта! — горячо сказал Никитич. — Господь с тобой, ты за кого меня принимаешь? Да я ж перед Андреем лютым подлецом окажусь, ежели дам свое согласие на твое одиночество. Решат жить у меня — тебе что, места под моей крышей не найдется? Или, к примеру, надумает Клашка в вашу хату идти — иль не пустишь меня под свою крышу? Семья ведь одна сколачивается, Анна, мы поддержать ее обязаны. Так я говорю?..
Пришла Юлия. По-родственному обняла Никитича, села рядом с ним, спросила:
— Заговор какой-нибудь?
— Заговор, — улыбнулась Анна Федоровна. — Да только от тебя секретов не будет. Правда, Никитич?
— Какие ж от нее секреты, — ответил Никитич. — Она помощницей нашей будет.
Никитича на шахте знал и стар, и мал. Одни по-настоящему любили старика за его честную и добрую натуру, другие глубоко уважали, как человека, у которого за плечами остались годы и годы большой трудовой жизни, третьи не на шутку побаивались его непримиримости к разболтанности, расхлябанности, ко всему тому, что по убеждению Никитича позорило и унижало высокое звание шахтера.
Идет, бывало, Никитич по улице, с каждым мало-мальски знакомым человеком раскланяется, поинтересуется и здоровьем, и настроением, и как идут дела в бригаде — да мало ли о чем можно минуту-другую потолковать с человеком, если тот особенно никуда не спешит и если знает, что спрашивают у тебя о том о сем не ради праздного любопытства, а искренне желая тебе добра…
Но бывало и так: встречает Никитич на своем пути веселую компанию молодежи, внимательно оглядывает каждую девушку и каждого парня и вдруг приказывает:
— Степан, подойди-ка на секунду, дело есть.
Парень послушно подходит, спрашивает:
— Что случилось, Никитич?
— Отойдем малость, — говорит Никитич. — Ты, сдается мне, в очистном забое на «Нежданной» работаешь? Шахтер?