Она посмотрела на Павла. И сразу обо всех забыла — и об Иве, и о Кирилле, и о перешептывающихся Викторе Лесняке и Федоре Исаевиче. Павел, почувствовав ее взгляд, тоже посмотрел на нее. У него были счастливые глаза — в этом Клаша ошибиться не могла. Правда, он тоже немного насторожился, немного встревожился, но Клаша и видела, и чувствовала: весь-то он сейчас с ней, все, что с ней не связано, касается его лишь мимолетно, ничего в нем особенно не омрачая, и если он чего-то боится, то боится только за нее. И чтобы он за нее не боялся, чтобы рассеялась пусть даже мимолетная его тревога, Клаша вдруг решила сделать то, чего никогда в другое время не сделала бы.
Она сама налила в свой бокал красного, как пламя, вина, встала и подошла к Кириллу и Иве. И сказала громко — так, чтобы все слышали ее слова:
— Кирилл, если ты считаешь, что я когда-то причинила тебе зло, извини меня. Можешь мне поверить — зла я причинять не хотела. Даже потому, что всегда видела в тебе человека сильного, а кто же не уважает сильных людей? Ты веришь мне, Кирилл? Я искренне хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Ты на многое способен — я это знаю. Вот и давай выпьем за твои взлеты, Кирилл, пусть крылья твои всегда будут крепкими и никогда тебя не подведут… Ну, давай, Кирилл!
Он улыбнулся:
— Давай, Клаша! Кто старое вспомянет, тому глаз вон. Давай за твое большое счастье. До дна…
Никитич воскликнул:
— Вот это по-нашенски, по-шахтерски!
И тут внезапно появился новый гость, которого никто не приглашал и никто не ждал, но появление которого вызвало заметное оживление: с рукой на перевязи, запыхавшийся, с каплями пота на лбу во двор почти вбежал машинист комбайна Шикулин. Ни с кем не здороваясь, с ходу спросил:
— Не опоздал?
— Опоздал, — сокрушенно сказал Лесняк. — Опоздал, Саня. Хотя бы на часок раньше… Уходим уже…
И поднялся из-за стола. А за ним поднялись и Руденко, и Смута, и Бахмутов, и даже Тарасов, незаметно подмигнув Кострову, тоже встал и, подойдя к Клаше, протянул ей руку:
— Спасибо, Клаша, пора нам и о совести подумать. Все было хорошо, всем мы довольны, вот только перегрузились немножко…
Лесняк взял Шикулина под руку, потащил его к калитке:
— Пошли, Саня, сабантуйчик закончился.
— Как — закончился? — Шикулин вырвался, оторопело взглянул на Виктора: — Как это закончился?
— А так и закончился. Знали бы, что ты придешь, обождали бы… С утра за столом сидим…
— Идем, идем, — теперь уже Федор Исаевич подхватил Шикулина под руку и повел за собой. — Не будут же хозяева из-за одного тебя стол заново накрывать!
Его довели уже почти до калитки, и он уже поверил, что все действительно расходятся по домам, но примириться с этим никак не мог. Растерянный, возмущенный тем, что его так бесцеремонно выпроваживают, не дав даже поздравить молодоженов, Шикулин ругался:
— Тоже мне свадьба! Обезьяны и те вежливее. Те, небось, гостя взашей не выгонят. Садись, скажут, посиди, поговорим. А тут…
— Ясно, Саня, — сказал Лесняк. — Топай к своим обезьянам, а тут делать больше нечего. Не задерживай движения…
Клаша, с самого начала поняв, что Шикулина решили «разыграть», сперва молчала, едва сдерживаясь, чтобы громко не рассмеяться. А Кирилл, Таня и Костров смеялись вовсю, но тоже не вмешивались, ожидая, что произойдет дальше. Наконец, Клаша сказала:
— Прекрати это, Павел. Его и так довели до белого каления.
Павел крикнул:
— Ты к кому пришел, Саня? Ко мне или к Лесняку? Чего ж ты его слушаешь?
Шикулин, секунду-другую подумав и, кажется, все сразу сообразив, с необыкновенной ловкостью, несмотря на перевязанную руку, вырвался из крепких рук Руденко и через мгновение был уже рядом с Павлом и Клашей.
— Подлецы вы все! — сказал он, широко улыбаясь. — Я же подумал, что все правда. Выгоняют… Вроде Шикулину и места тут нету. Ну, думаю, я вам это припомню… Пашка, можно я поцелую Клашу? И тебя тоже… Выпьем за вас! А Лесняка когда-нибудь привалю «сундуком». Балабон, ему человека в гроб загнать ничего не стоит. И Алексей Данилыч туда же, опоздал, говорит…