— Все сделал, па! Во! — Он показал большой палец и добавил: — Тип-топ!
— Тащи все тетради. И дневник. Погляжу, что за тип-топ.
Андрюшка обиженно поджал губы — когда, мол, кончится это недоверие? Всё же тетради и дневник принес, положил перед отцом и теперь уже виновато сказал:
— Правда, не докончил арифметику. Чего они там выдумывают в своих задачках? Вода течет со скоростью двадцать два литра в минуту, и течет она… Сколько она течет, сейчас посмотрю… Ага, один час тридцать четыре минуты. Требуется узнать… Па, а зачем она столько времени течет? Никому воды, что ли, не жалко? Закрыть кран — и все. Хотя бы поливали какую-нибудь штуковину, а то просто течет. Бесхозяйственность…
— Ты не юли! — строго сказал Тарасов.
— А я не юлю, я по-честному. Вчера тоже была задачка. От точки «А» до точки «Б» тридцать семь с половиной километров. За сколько времени пешеход пройдет это расстояние, если… А чего пешеходу плестись тридцать семь с половиной километров? Или ему делать больше нечего? Да он на «Жигули» сядет — вжик, и готово! Задачка! Мы с Димкой Руденко сами сочинили задачку, это да… Скип за один раз поднимает на-гора́ двенадцать тонн антрацита, а бригада Михаила Павловича Чиха добывает в сутки, когда ставит рекорд, семь тысяч тонн. Сколько раз скип должен подняться наверх, чтобы доставить на-гора́ весь добытый Чихом уголь? Хорошо, па?
— Ты погоди, — прервал его Тарасов. — Сочинять — это хорошо, но и то, что задали, тоже решать надо. Почему не решил?
— Я решу… Всё почему да почему… А ты вот объясни: почему Михаил Павлович добывает со своей бригадой по семь тысяч тонн, а весь участок Каширова на твоей шахте не выдает и двух тысяч? Можешь это объяснить?
— У Михаила Павловича пласт, знаешь, какой? Один метр сорок. А у нас чуть больше восьмидесяти сантиметров. Понял?
— Понял. А Димка Руденко говорит: «Чих — бригадир высшего класса! И люди у него — тип-топ!» Понял? Почему ты не воспитаешь таких людей? Ты же секретарь парткома…
С Андрюшкой трудно. Хороший мальчишка, любознательный, пытливый, не лоботряс какой-нибудь, но от рук отбивается. Где взять время, чтобы уделить ему в достаточной степени? Растет ведь человек, и каким он вырастет — спрос будет с Тарасова. Он, Алексей Тарасов, будет в ответе за человека Андрея Тарасова…
— Ты чего смотришь на меня так, Андрей Тарасов?
Странный он человек, этот Андрюшка. Только вот сейчас в его глазах мельтешили плутоватые огоньки, было в них что-то мальчишечье-озорное, а теперь они не то испуганны, не то настороженны, и ни капли мальчишечьего в них не осталось, и глядят они как бы с великой скорбью и пониманием того, чего понимать маленькому человеку и не следовало бы.
— Ты устал, па? Ты очень устал? Я пойду, па. Честное пионерское, сделаю все как надо. Все будет тип-топ… А ты ляг Ляг и лежи. Хорошо?
— Хорошо, — согласился Тарасов-старший. — А ты иди занимайся.
Он снова лег, укрылся пледом и попытался задремать. Когда-то он умел заставлять себя быстро от всего отключаться и по своему собственному приказу почти мгновенно погружаться в сон. Но то было давно — тогда и нервы были покрепче, и на здоровье особенно жаловаться не приходилось. Теперь же все по-иному. Едва закроешь глаза, как сразу нахлынет на тебя твое давнее прошлое. То вдруг увидишь себя совсем мальчишкой, и фашисты гонятся за тобой с автоматами, свистят у головы пули, а сзади полыхают столбы огня и дыма — горят подожженные тобой немецкие машины. Мать Павла Селянина спрашивает: «Твоя работа?» И немецкий солдат требует: «А ну-ка покажи руки!» А они все в копоти и горят так, словно ты сунул их в кипящую смолу…
А то нежданно-негаданно привидится шахта, и ты будто ползаешь со старой шахтерской лампой по забою и слышишь, как впереди и позади тебя оседает кровля, и вот ты уже оказался отрезанным от всего мира, захлопнуло тебя, как в мышеловке. Лампа погасла, кругом — мрак и совсем нечем дышать. Ни одного глотка воздуха, легкие разрываются от удушья, кровь в висках стучит так, словно бьют по твоему черепу тяжелым молотом…
Да, теперь и задремать не так-то просто. Сто раз говоришь себе: «Спи, Тарасов. Приказываю тебе спать!» Какой там! Игра в кошки-мышки… Лучше попробовать испытанный метод — он часто помогал:
— Идет один бедуин по знойной пустыне, и горячий песок шуршит, шуршит под босыми ногами…
Надо все увидеть и услышать. Увидеть пустыню, иссохшего от знойных ветров бедуина, его потрескавшиеся босые ноги и услышать, как тихо и монотонно шуршит, шуршит песок… Куда же он плетется, этот человек? Наверное, вон к той одинокой пальме, бросающей круг жиденькой тени на песок. Ляжет там сейчас бедуин и устало и сладко смежит веки…