— Идет один бедуин по знойной пустыне, идут два бедуина, идут бедуины, идут, идут, идут бедуины, и горячий песок шуршит, шуршит под босыми ногами. Тихо, монотонно шуршит…
«Это твоя работа?.. А ну-ка покажи руки!..»
Вот так он и промаялся всю ночь напролет. Бедуины спали в тени пальмы, а он задыхался от удушья, будто горячий песок всех знойных пустынь мира ворвался в его легкие и наглухо забил их, не оставив свободной ни одной клетки.
Утром с трудом встал, взглянул на себя в зеркало и горько усмехнулся: «Ты ли это, Тарасов?» Долго колебался, но все же снял телефонную трубку и позвонил Кострову, сам не узнавая своего голоса:
— Свалило меня, Николай Иванович. И, пожалуй, надолго. Если можешь, прошу подъехать ко мне на полчаса. Можешь?
— Мчусь! — ответил Костров. — Жди и ни шагу из комнаты. Договорились?
Он действительно примчался через несколько минут. Примчался встревоженный, и, как ни старался скрыть свою тревогу, Тарасов сразу же увидел ее в его глазах.
— Только не паниковать! — попросил Алексей Данилович, кивая на дверь в кухню, где суетилась жена. — Все устроится…
— Да, все устроится, — машинально повторил Костров. — А как же иначе?..
Он по-настоящему любил Тарасова. Любил в нем все: и его горячность, и порывистость, каким-то чудом сочетающуюся с трезвой рассудительностью, любил его резкость, мгновенно сменяющуюся мягкостью, поражался его волей и его искренним человеколюбием. Часто, когда Тарасова не было рядом, Костров говорил о нем: «Это Человек с большой буквы…»
Уже долгое время Николай Иванович, видя, как Тарасов помаленьку сдает, упрашивал его:
— Знаешь что, Алексей Данилович, брось все к дьяволу, отдохни. Поезжай в санаторий, подлечись месяца два-три.
Тарасов взрывался:
— На покой? Камушки собирать?
— Какие, к черту, камушки! — не меньше Тарасова взрывался и Костров. И начинал грозить: — Не послушаешь добром — силой заставлю. Всю медицину на ноги подниму. Понял? До обкома партии дойду!
Тогда Алексей Данилович смиренно обещал:
— Ладно. Вот закончим месяц — и отправлюсь в твой санаторий. Слово даю!
Месяц проходил за месяцем, квартал за кварталом, и ничего не менялось. Не хватало у Николая Ивановича решимости нанести Тарасову обиду. А сейчас, глядя на осунувшееся, почти совсем неузнаваемое лицо Алексея Даниловича с темными тенями под глазами, на обтянутые бледной кожей скулы, он казнил себя за прежнюю свою нерешительность.
— Хотел посоветоваться с тобой, Николай Иванович, — сказал Тарасов. И болезненно улыбнулся. — Ночи теперь у меня длинные, хватает времени кое над чем поразмыслить… Я насчет Павла Селянина…
Костров пристукнул кулаком по колену:
— Никаких разговоров. Точка. Пока врачи будут решать, что с тобой делать, пришлю тебе пару книжонок. Детективы. Читай и ахай от удивления, как аналитически мыслят умные люди.
— Пришли, почитаю… Так вот насчет Селянина. Давай поставим его горным мастером к Симкину. Понимаешь, дело вот в чем…
Не давая Кострову вставить ни слова, он начал излагать свою идею. Говорил почему-то торопясь, словно боялся, что у него не хватит времени.
В душе Костров не очень-то с ним соглашался, но не хотел и противиться. Не хотел и не мог. Попроси его сейчас Тарасов о чем угодно — и Костров ни в чем бы ему не отказал. Щемящее чувство душевной боли за Тарасова не покидало Кострова ни на секунду. Он слушал Алексея Даниловича, неотрывно глядел на него, а сам все время думал: «Идиоты мы все, самые настоящие идиоты! И я в первую очередь. Его давно надо было упечь в санаторий, насильно упечь, а мы — охи-ахи, и пальцем о палец не стукнули… А теперь, кажется, доигрались в добреньких дядей…»
Он злился на всех и на самого себя, а душевная боль не проходила, и Костров так и ушел с этим щемящим чувством, слегка ссутулившись, словно беда с его другом уже случилась и ничего больше сделать нельзя.
Глава вторая
— Но ведь у Симкина есть горные мастера, — сказал Павел. — Зачем же менять? Как-то некрасиво получится, Сергей Иванович.
— Я спрашиваю: в принципе ты не против? — Заместитель Тарасова Свиридов нетерпеливо побарабанил пальцами по столу и добавил: — Странный ты человек, Павел. Речь идет о большом, имеющем очень важное значение деле, а ты — красиво, некрасиво. Думать надо.
— Я думаю, — ответил Селянин. — Получится, будто я кому-то перехожу дорогу. Не совсем удобно…
— Посмотрите на него! — сказал Свиридов Кострову. — Вы что-нибудь понимаете? — И опять к Павлу: — Струговый комплекс дает лишь чуть больше половины того, что должен давать. Это удобно или неудобно? Красиво или некрасиво? Ну? До тебя доходит, в чем состоит важность всего этого дела?