— Доходит, — сказал Павел. — Надо показать, на что машина способна. Так? Но почему вы считаете, будто только я и могу это сделать?
Вмешался Костров.
— А разве не для этого тебя учили? Не для того, чтобы ты делал то, что не под силу другим? Тогда надо было идти на философский факультет.
— Почему — на философский? — улыбнулся Павел. — Философы, по-моему, тоже разбираются в такой штуке, как этика.
— Вот именно! — не сдерживая раздражения, заметил Костров. — Этика! Пускай они этикой и занимаются. А ты — инженер. Ты — горняк. Скажи спасибо, что мы до сих пор потворствовали твоим прихотям.
— Спасибо, — сказал Павел. — Простите, Николай Иванович, каким прихотям?
— Не прибедняйся! — отрезал Костров. — Прекрасно знаешь, что я имею в виду. Куда какая доблесть: получил диплом — и продолжает оставаться рабочим. Наверно, еще и бравируешь этим?
— Не бравирую, — ответил Павел. И спросил: — А как на эту затею смотрит начальник участка Симкин? С ним был разговор?
Костров снял трубку, кому-то приказал:
— Симкина — ко мне!
Андрей Андреевич пришел тотчас же, будто поджидал этого вызова где-то поблизости. Приветливо кивнул Павлу, со Свиридовым и Костровым даже не поздоровавшись. «Наверное, совсем недавно вышел из этого кабинета, — подумал Павел и про себя улыбнулся: — Спектакль. Кино. Настоящее кино!»
Симкин присел на стул и спросил у Кострова:
— Вы меня вызывали, Николай Иванович?
Костров сказал:
— Андрей Андреевич, как бы вы отнеслись к тому, если бы мы предложили вам Павла Селянина горным мастером? Были бы с вашей стороны возражения?
— Селянина? Возражения? — Симкин засмеялся: — Вы шутите, Николай Иванович. Да мы его на руках носить будем!
— Кто — мы? — Павел внимательно посмотрел на начальника участка и переспросил: — Кто — мы, Андрей Андреевич? Кого вы имеете в виду?
Симкин замялся:
— Ну, и я, и бригадир… Да что об этом толковать?
— А ребята? — Павел продолжал в упор смотреть на Симкина, и тот еще больше смутился. — А рабочие?
Симкин как-то виновато взглянул на Кострова и Свиридова, провел ладонью по лбу, будто разглаживая морщины. И ответил Павлу:
— Скажу по-честному, Селянин. Только ты не обижайся и не принимай все это близко. Идет? Рабочие — не очень. Я с ними толковал. Сами, говорят, справимся. Без варягов. А Павлу Селянину раньше надо было думать, когда Устя еще в их бригаде была. На готовенькое, говорят, желающих всегда много. Вроде того, что, мол, Селянин пенки придет снимать.
— Андрей Андреевич! — Костров строго посмотрел на Симкина и даже на секунду-другую привстал со своего места. — Не слишком ли вы сгущаете!
— Не слишком, Николай Иванович, — твердо ответил Симкин. — Селянин должен знать обо всем. Ему ведь работать, ему.
— Правильно, — сказал Свиридов. — Селянин должен знать обо всем. Так будет для него лучше. Верно, Селянин?
— Да, так будет лучше, — заметил Павел.
— Значит, решено? — Костров положил руку на плечо Павла, заглянул ему в глаза. — Или испугался разговорчиков?
Павел подумал: «Алексей Данилович, пожалуй, так вопрос не поставил бы. Разве дело в том, боюсь я чего-то или не боюсь? Есть ведь на свете и другие чувства, кроме страха. Например, чувство товарищеской привязанности, чувство дружбы и наконец чувство такта. Разве не правы те, кто говорит: «На готовенькое желающих всегда много…» А как посмотрят на все это Виктор Лесняк, Кудинов, Алешка Смута, Бахмутов? Столько времени работали вместе — и вдруг…»
Костров сказал:
— Я понимаю твои сомнения, Павел. Очень хорошо понимаю. Но и ты должен понять: не всегда можно считаться лишь со своими чувствами. Иногда приходится становиться над ними.
— Мне хотелось бы поговорить со своими ребятами, — ответил Павел. — Хочу услышать, что они об этом скажут.
— Для тебя это очень важно? — недовольно спросил Костров.
— Да. Очень важно, Николай Иванович, — твердо сказал Павел.
Был понедельник.
В этот день они приходили на шахту за целый час до начала работы — просто так, о том о сем поболтать, посмеяться, «размяться», как говорил Виктор Лесняк. Никто из них, конечно, не признался бы, что, не видясь больше суток, они начинали испытывать потребность поскорее встретиться — друг без друга им было и скучно, и пусто. Правда, собравшись вместе, они не выражали ни бурной радости, ни каких-либо других своих чувств, но, глядя на них, можно было увидеть: вот так им лучше, так они полнее ощущают радость своего бытия. И хотя ни о чем особенно серьезном они не говорили, хотя не решали и не думали решать каких-то важных проблем, все равно им было нужно посидеть вместе и почесать языками, незлобиво друг над другом посмеяться, что-то вспомнить из прошедшего воскресенья.