Он и Павлу Селянину говорил не раз: «Есть два вида инженеров: один — это инженер-кабинетник, лаборант, чертежник, ученый, в конце концов; другой — руководитель и организатор, рабочая лошадь, человек, который отвечает за все и за всех и которого бьют за всех и за всё. Мы с тобой из последних. Учти, никто нас насильно не принуждал нести свой крест, мы взяли его добровольно. Отсюда вытекает, что мы ни на что не должны жаловаться. А для того чтобы тебя меньше били, выбрось в мусор чувства, которые тебе будут мешать. Я говорю о таких вещах, как добренькое отношение к подчиненным, всякая там жалость, душевное расположение и прочая чепуха. Это не исключает справедливости, зато полностью исключает фальшь во взаимоотношениях. Настоящему инженеру дешевый авторитет не нужен…»
Андрей Андреевич видел: Селянин придерживается совсем другой точки зрения. Не то чтобы он всех своих рабочих считал близкими друзьями, но, явно преувеличивая, по мнению Андрея Андреевича, их роль в общем процессе производства, он тем самым, смазывал свою собственную роль инженера и начальника. Вначале ему даже показалось, будто Селянин делает это с определенной целью: разделить ответственность между собой и рабочими, переложить часть ее на их плечи.
Однако чем больше Андрей Андреевич к Селянину присматривался, тем ему становилось яснее, что горный мастер преследует цель совсем иную. Он действительно видит в каждом рабочем не только исполнителя своей воли, что Симкин считал вполне закономерным явлением, но и человека, который свое мышление и свое сознание должен довести до уровня мышления и сознания инженера. И хотя Андрей Андреевич понимал: речь идет не об инженерных знаниях, а о моральной стороне дела, тем не менее в этом он усматривал чуть ли не авантюристическое начало. Он, конечно, не отрицал того факта, что сегодняшний рабочий совсем не похож на рабочего, скажем, тридцатых годов, но отводить ему такую роль, какую отводит Селянин, — это смешно. А может быть, не так смешно, как печально: до того времени, когда уголь будет добываться лишь посредством кнопок и рычагов на пультах управления, еще далеко, а сейчас нужна физическая сила, нужны р а б о ч и е р у к и! Павел же Селянин, явно что-то переоценивая, — явно! — может демобилизовать, расхолодить, дезориентировать людей.
В другое время Андрей Андреевич уже давно не постеснялся бы крупно поговорить с Павлом один на один и даже сделать кое-какие выводы, но, кроме всего прочего, он видел в Павле и задатки, которые не могли его не тронуть. Селянин, конечно, человек до конца честный, прямой, а таких людей не уважать нельзя. Однако главное — у Селянина светлая голова, цепкая хватка, он настоящий инженер, и не надо быть провидцем, чтобы понять: Селянин пойдет далеко. И дай бог, чтобы он не остановился на полпути — такие люди горнякам нужны позарез. Надо только поставить его на место, отрезвить, подвести ближе к реальному положению вещей…
Радовал начальника участка и тот факт, что Павел с таким рвением взялся за Устю. Правда, Андрей Андреевич в душе был убежден: струговый комплекс «УСТ-55»» еще не доведен до нормы, с ним надо бы повозиться не производственникам, а Батееву со своими коллегами, но и останавливать селянинский порыв он не думал. Наоборот, он уже несколько раз и сам собирался подключиться к Усте, но пока на это недоставало времени: в шахте, на участке Андрея Андреевича, нарезали новую лаву, у проходчиков все время что-то не ладилось, а тут еще в другом забое сплошняком пошла ложная кровля, породой завалили всю лаву, и Симкину пришлось вертеться, как белке в колесе…
И вдруг вот это совещание у Кострова, на котором Селянин обвинил его, Симкина, в ограниченности взглядов на процесс научно-технической революции, в недопонимании роли рабочих и так далее и тому подобное. И что более всего обидно, Тарасов Селянина поддержал. Руденко — тоже. А если по-честному, то за исключением Каширова, Бурого и главного инженера шахты, Селянина хотя и молча, но поддержали и все остальные — не почувствовать этого Андрей Андреевич не мог. Как не мог простить Селянину и открытого, по сути дела, грубого выпада.
Придя в тот день домой, Андрей Андреевич в крайнем раздражении сел за обеденный стол, налил себе и отцу, шахтеру-пенсионеру, по рюмке водки, молча выпил, поковырял вилкой мясной салат с любимым своим зеленым горошком, но тут же отодвинул тарелку и, глядя куда-то в пустоту, забарабанил пальцами по клеенке. Отец спросил: