— Не ты ли писал о командире Тэ-тридцатьчетверки лейтенанте Сергееве?
— Я, — ответил Великович. — Вам понравилось?
— Ну и тип же ты! — вдруг отрезал полковник. — Какое ж ты имел право облить грязью погибшего человека? Вот, вот что ты тут настрочил…
Он взял с тумбочки старую газету со статьей Великовича и вслух прочитал отчеркнутые красным карандашом строки:
«В последнюю минуту Сергеев не выдержал, дрогнул и, развернув свою машину, попытался вывести ее из боя. Это его и погубило…»
— Так мне рассказывали, — проговорил Великович.
— Рассказывали? А ты проверил? Ты факты, факты собрал? Сергеев дрался до конца! И погиб как герой. А ты…
Он замолчал, потом крикнул жене:
— Маша, проводи этого человека! Сейчас же проводи, сию минуту…
— Всё это мы узнали позже, — сказала Клаша. — А тогда…
Она взяла руку Павла, сжала ее, несколько раз провела своей ладонью по его ладони.
— Ты говоришь: «Газетчики, журналисты… Честненькие и принципиальные люди…» Не надо так о нас обо всех. Не надо, Павел. Мы — обыкновенные люди, как все. И, как у всех, у нас встречаются уроды.
— Что ж с Великовичем?
— В одной из папок обнаружили статью Великовича о Безушко. Большую статью, посвященную памяти полковника в отставке. «Жизнь этого человека должна стать примером для подрастающего поколения. Это даже не жизнь, а горение яркого факела, огонь которого напоминает кровь, пролитую за свободу нашей Отчизны. Ветеран войны, он до конца оставался солдатом Родины…» И все в том же духе… Великович писал, что ему довелось беседовать с Безушко незадолго до его смерти, и тот много ему поведал о себе и своих танкистах. Несколько боевых эпизодов было описано в этой же статье…
Павел, затушил сигарету, встал и сказал Клаше:
— Я хорошо знал Леонтия Аркадьевича. Помню, я еще учился в школе, он приходил к нам в класс и рассказывал об упорных боях под городом. Мы слушали, как завороженные. Редкого обаяния человек… Когда он умер?
— Он не умер, — ответила Клаша. — Это Великович думал, что полковник не сегодня-завтра умрет. И поэтому написал статью, так сказать, посмертную…
Павел долго смотрел на Клашу не совсем понимающими глазами. Наверное, все это не укладывалось в его сознании. Или не верилось? Подлость ведь тоже имеет какие-то границы. Или не имеет?
— Сволочь! — вдруг крикнул он и забегал по комнате, продолжая выкрикивать ругательства.
Клаша, наблюдая за ним, уже жалела, что затеяла этот разговор.
— Что же потом с Великовичем? — наконец остановился Павел.
Клаша подробно рассказала.
Редактор вызвал Великовича из командировки телеграммой и приказал: «Когда этот щелкопер появится — немедленно его ко мне. И чтобы он в свою комнату не заглядывал». Так и сделали. Лишь только он появился в редакции, ему предложили зайти к редактору. Тот усадил его за стол напротив себя и, копаясь в бумагах, сказал: «Посидите пару минут». А сам отдал распоряжение вызвать к себе всех работников. Всех до одного…
И вот все пришли. Вежливо раскланялись с Великовичем, сели, ждут. Наконец редактор у него спросил:
— Вы подготовили очерк о Безушко?
— Нет, — ответил тот. — Ведь еще не время…
— Чему — не время?
— Давать очерк. Юбилей Безушко через неделю.
— А вы с ним встречались?
— Как же иначе? — улыбнулся Великович. — Я с ним беседовал не меньше двух часов. Очень интересный человек. О таких писать — одно удовольствие. Словно сам приобщаешься к чему-то великому, необычному… Жизнь, достойная подражания…
— Но пока вы о нем ничего не написали? — не глядя на Великовича, спросил редактор.
— О нем?
— Не обо мне же! — бросил редактор. — Я говорю о полковнике в отставке Безушко!
— Я вас не совсем понимаю. — Великович зачем-то встал, пожал плечами и оглядел сотрудников редакции, словно призывая разделить его недоумение. — Почему такой тон? Почему такие странные вопросы?
Вот тогда-то редактор и показал Великовичу его очерк, уже отпечатанный на машинке, и даже подписанный им, аккуратненько так подписанный, с завитушкой в конце. Показал и спросил:
— Может быть, вы потрудитесь объяснить всем нам, что это такое? Вот это, смотрите сюда!
Тот протянул было руку к очерку, но редактор сказал:
— Осторожно, этим можно обжечься… Так что же это такое? Мы ждем вашего объяснения.
Впервые за то время, что Великович работал в редакции, он по-настоящему растерялся и испугался. Обычно самоуверенный, наглый, над всеми едко-иронически посмеивающийся, старающийся всех незаметно унизить, сейчас он представлял собой жалкое зрелище. Стоял, забыв опустить протянутую к очерку руку, бледный, жалко хлопал глазами и переминался с ноги на ногу. Кажется, Великович все-таки хотел что-то сказать, но голос у него пропал, и он лишь шевелил губами. А редактор гремел, багровея с каждым мгновением: