«Небо лубяно, и земля лубяна, в земле мертвые ничего не слышат, и лежать бы ему, рабу божьему Луке, не слышать жесточей пытки».
И верные люди сказывали Босым под рукой, что спрашивал князь Иван Григорьич про Тихона Босого — куда он девался, зачем в Москве был, что делал.
В Сибири, на новом ему деле, Тихон оказался ловчее и смелее оглядчивого, дотошного Павла. Легче сходился с людьми, работал с ними артельней, не гнался за мелочью, своим подручным и приказчикам не гнал в строку каждое лыко, в расчетах был легок и надежен, и не обманывал — боже сохрани! Тихон посидел недолго в старых городах, где у Босых были приказчики и стояли амбары, — в Енисейске, в Кузнецке, у самой мунгальской границы, — и быстро двигался к востоку, ища новых прибылей. Вот почему становились Тихону нужны новые товары, каких раньше не требовалось, — шли к новым народам.
Павел Васильич, зажав в кулак бороденку, приглядывался: непонятно хлопотал Иван Фролыч, из медного котелка лил он крутой кипяток в медный кунганчик с длинным носиком, заваривал в нем бледно-зеленую сухую травку.
— А ну, нюхни! — выговорил наконец Вахрамеев, поднося под нос Босому кунганчик. — А? Утешно и на сердце легко! То китайская травка, намедни мне други из Мунгальской земли привезли. А теперь — хлебни!
Иван Фролыч налил настоем глиняный достакан, подал Павлу Васильевичу.
— В жару хорошо, пот осаживает! — говорил он.
— Что это?
— Сам из Сибири, а не знаешь. Китайцы сказывают — чай-трава. Дорогая, однако.
Потягивая помаленьку невиданное доселе китайское питье, оба торговых человека договаривались о деле. Павел Васильич привез с собой образцы мелкой кузни немецкой работы из Архангельска — кольца, цепки, запястья. Вахрамеев вертел их близко у натруженных глаз, рассматривал.
— Ну что скажешь, Иван Фролыч? — спросил Босой, осторожно ставя пустой достакан на стол.
— Что ж, — отвечал тот, широкой ладонью пошевеливая столь блестящие украшения, — сработаем не хуже! Сказывай только, Павел Васильевич, сколько тебе этого добра занадобится?
Много, пожалуй. Тихон уже писал отцу, что он миновал уже те места, где сибирские люди ходят в звериных шкурах, в рыбьей коже, едят сырое мясо и рыбу, хлеба не едят, пашен не пашут, тканей не видывали. Тем все товары хороши. А Тихон подходил к Байкал-морю, а за Байкал-морем, сказывают, бывалые люди живут, люди пашенные, в домах живут, а не в чумах, и товары имеют из китайской земли — и ткани, и узорочье, и кузнь всякую, и сласти. Значит, нужно и нам иметь товары поглазастее против тех, ихних. И устюжские серебряники работали одну чернь, а тут нужно было поглазастее, повеселее, а в Ярославле работали подходяще.
В конце концов договорились до всего — сколько возьмут Босые новых изделий, и в какой срок, и какого образца. А тут колокол башни в Рубленом городе ударил первый час ночи, закатилось солнце.
— Ахти мне! — вскочил Павел. — Еще дел сколько не сделано!
— Теперь делов нету! — смеялся Иван Фролыч. — Лавки закрыты за два часа до ночи. Поснедай с нами, да мы тебя проводим на Заезжий двор.
На другой день много городового, ярославского товару набрал Павел Васильич — холсту, полотен, обуви, шуб, шапок нарядных, вязаных чулок со стрелками, серебряных изделий, всякого узорочья, дня два на Волге своими глазами присматривал, как грузили веселые ярославцы товары на его три струга. Наконец-то все товары были увязаны, зашиты в рогожи, в холсты, укрыты от непогоды, и караван двинулся.
Путь был известен — до Костромы по Волге, там в реку Кострому, мимо Костромы, мимо города Буя, который когда-то татаре хотели разорить, искали в лесах, да так и не смогли найти, до реки Пежи, все на полночь, речкой Пежей вверх по воде, а там волок в семь верст — и в Сухону. Дорога известная, воды весенней реки еще было довольно, места тихие, и Павел Васильевич, сидя на палубе второго струга, смотрел сперва на ласковую, оживленную Волгу, отстоял обедню в Троицком соборе, в Ипатьевском монастыре в Костроме и часами теперь с палубы любовался, как мимо проходили зыбучим сплошным тыном островерхие дремучие леса по берегам реки Костромы, иногда сменяясь светло-зелеными, огненными, белоствольными березовыми рощами.