— Нет, нельзя, — сказал Гурий. — Объявлять всеобщую эвакуацию, значит погубить всех.
— Это немыслимо! — поддержала его Анна. — Молодой человек, вы просто не понимаете, о чем просите. Ваши капризы погубят нас всех. Вас приняли в круг посвященных не для того, чтобы вы выдвигали какие-то условия и ставили под угрозу все, что было сделано. Не вами сделано!
Поднялся гомон, посыпались оскорбления. Ной молчал. Молчали Илья и Яков, молчал Караско. Больше всех кричал Гурий, он требовал извинений и все пытался ринуться к Ною, но, сидящий рядом Караско удерживал его на месте. Обстановка накалялась.
— Подождите! Тише! Дайте сказать! — закричал Ной.
Нехотя спорщики умерили свой пыл и уставились на него.
— Вы меня не так поняли.
Стало абсолютно тихо. Ной осмотрел комнату и встретился взглядом с Караско.
— Я не прошу вас взять тех, чьи имена были названы. Это не просьба. Это условие. Если вы не согласитесь на него, вездеход уйдет в никуда. Я не стану разыскивать Большой Город.
— Сукин сын, — внятно и громко произнес Гурий.
— Кто бы говорил, — ответил Ной. — Один как перст, а крику поднял больше всех.
Гурий вскочил, но Караско снова удержал его. И снова поднялся гвалт и крик. Раздосадованный Матвей призывал всех успокоиться, но его никто не слушал. Ной стоял посреди комнаты и ждал. Он чувствовал облегчение. Жребий брошен, теперь поздно было сомневаться. Он сделал то, что должен был сделать. У него хватило духу.
Когда шум немного стих, Матвей снова взял слово.
— Ной, я хочу, чтобы ты вышел и подождал в соседней комнате. Ты сказал вполне достаточно, теперь мы должны спокойно все обдумать. Когда мы примем решение, тебя позовут.
Ной встал и, не глядя ни на кого, вышел. Он устроился на кухне и стал смотреть в окно. Через площадь шли люди; трое ребятишек возле памятника играли в снежки. Он смотрел на них, и на душе вдруг стало так пусто и мерзко, так гадко, что захотелось выйти на улицу и прыгнуть под первый попавшийся снегоуборщик. Это тоже был выход, это тоже была возможность вырваться, и не будь этот прыжок той же подлостью и предательством, Ной бы встал и вышел.
Вместо этого он остался сидеть на месте. Только отвернулся от окна и обхватил голову руками.
Обсуждение затянулось на час, и, когда Караско явился за ним, площадь за окном почти опустела.
В комнате было тихо, больше никто не спорил. Ной не пытался смотреть им в глаза, он не ждал увидеть в них ничего хорошего. Он сел и приготовился слушать приговор.
Огласил его Матвей. Приговор был прост: если Ной сможет обнаружить информацию о Большом Городе и определить его местоположение, он может взять с собой всех, о ком говорил. В противном случае, он не возьмет никого.
— Согласен ли ты на эти условия? — спросил Матвей.
Ной поднял голову.
— А если я скажу — нет?
— Тогда мы расстанемся навсегда. Другого предложения не будет.
— Найти для вас информацию или остаться и умереть, — Ной фальшиво улыбнулся. — Все честно. На этот раз все совершенно честно.
— Нас не интересует твои размышления о честности, — холодно сказал Матвей. — Ответь на вопрос.
— Я согласен.
Перед уходом Ной спросил Караско, что за человека он хочет взять с собой.
— Колотуна, — ответил тот. — Смотри, не говори ему ничего. Хватит с нас твоих заявок. Он хоть один, как перст, но… Вобщем, язык не распускай.
Ной кивнул и повернулся к двери. Караско положил руку ему на плечо.
— Ты прав, парень. Я хочу, чтобы ты это знал. Они будут на тебя давить, но ты их не слушай. Ты им нужен, и имеешь право требовать. Честно сказать, не думал, что ты это сделаешь. Ну да ладно. Теперь у тебя одна задача — вот и займись ей. Сюда тебе больше ходить ни к чему.
— Это понятно, — сказал Ной, высвобождая плечо.
— Вот и хорошо, что понятно. Удачи.
Возле милицейского поста в Квартале установили новый фонарь. Только светил он не на дорогу, или дверь будки, а слабым желтым кругом освещал ее глухую стенку. Недоумевая, зачем такое могло понадобиться, Ной подошел ближе. Оказалось, что фонарь нацелился на маленький кусок бумаги, закрепленный на стене. На бумаге было написано:
«Внимание! Для обеспечения безопасности жителей Квартала, начиная с понедельника 23 января, будут проводиться работы по установке заградительных решеток на все выходы из подземных коммуникаций. Домовладельцы обязаны предоставить представителям администрации Города возможность осмотреть помещения и оказать содействие в проведении работ. По всем вопросам обращаться…».
Ной посмотрел на спящий Квартал. Дома стояли далеко друг от друга, темные и зловещие. Где-то среди них светилось одинокое окошко.
«Как быстро, — подумал он. — Слишком быстро. Пока они еще пытаются залатать дыры, пока еще ждут, но сколько они будут ждать? Скорее всего, недолго».
Мать не стала покупать себе новую одежду. Вместо этого она занялась перешиванием одного из «хороших платьев», которое долгое время висело в шкафу среди костюмов отца. Ной не понимал, что на нее нашло — ни о каких покупках она и слышать не хотела. Просиживала целыми вечерами с иголкой, погруженная в себя и молчаливая.
Но, когда Ной увидел ее в этом платье, когда она поворачивалась перед ним, чтобы дать возможность как следует все рассмотреть, он понял, почему она так поступила. Не новая жизнь начиналась для нее, она не хотела новой — она хотела, чтобы вернулась старая. Чтобы вернулось время, когда сын еще был маленьким, муж живым, а дом полным и красивым. Ной глядел на мать, всегда носившую мешковатые, пыльно-поношенные вещи, и не узнавал. Она словно стала моложе и, оказывается, у нее была фигура.
«А ей ведь пятьдесят два. Не так уж много».
Мать глядела на него смущенно, и это тоже шло ей.
— Мам, у меня нет слов! — заявил Ной искренне. — Ты выглядишь просто здорово!
— Тебе правда нравится?
— Очень!
— Оно не слишком… — она запнулась, подбирая слово, — несерьезное? Подумают еще — вырядилась скоморохом.
— Нет! Что ты!
— Ох, что-то я волнуюсь. Лайла еще не звонила?
— Звонила полчаса назад. Она скоро будет здесь.
— Так чего ты ждешь? Она вот-вот приедет, а ты еще не одет! А-ну — марш наряжаться!
Смеясь, Ной вскочил со стула.
— Уже бегу!
Стол ломился от яств. Руфь руководила Варварой, сновавшей из кухни в гостиную, одновременно убеждая мать Ноя не беспокоиться и уверяя, что в ее помощи нет необходимости. Ной смотрел на мать с сочувствием и беспокойством: за много лет отвыкшая от общества, она выглядела растерянной. Руфь тоже заметила ее состояние, а потому все время заговаривала с ней, спрашивая ее мнение о том, какие столовые приборы выбрать или куда лучше поставить блюдо. Ной подумал, что мать чувствовала бы себя куда увереннее рядом с Варварой на кухне, чем здесь, в этой шикарной гостиной.
Покончив с распоряжениями, Руфь и Гамов устроили гостью в одном из глубоких кресел возле окна, разлили по бокалам вино и завели светский разговор о погоде и слухах. Они желали знать, о чем говорят в Квартале и что там думают о последних происшествиях в Городе. Мать Ноя заметно оживилась и принялась пересказывать разговоры, транслируемые большей частью Алоном, о том, что и Город и Квартал терроризирует секта каннибалов-сатанистов, что в скором времени Квартал изолируют и объявят карантин, а то и вовсе эвакуируют.
Лайла с Ноем устроились на диване возле стола, но общение у них шло ни шатко ни валко. Они все время с беспокойством поглядывали на родителей.
Потом все уселись за стол, и началась торжественная часть. Руфь произнесла длинную речь о счастье молодых и радужных перспективах, ожидающих новую семью. Все выпили за счастье. Потом мать Ноя, волнуясь и сбиваясь, предложила тост за счастливую встречу. Говоря, она как-то незаметно перешла к Ною и его детству. Слушая поток ее воспоминаний, Ной краснел и ерзал на стуле. Под смущенные извинения матери, выпили за него и детей вообще.