Поэтому дети, сумевшие уцелеть в Равенсбрюке, умели молчать. Вопрос жизни и смерти.
Из-за обилия снега двигались мы чуть ли не с шаговой скоростью. Благо, немецкие зимы далеко не столь суровые, как русские, и я не боялся, что женщины и дети замерзнут за время пути. По моим прикидкам, к ночи мы должны были вернуться обратно в Заксенхаузен.
Через какое-то время сделали по приказу Ревера остановку. Тому срочно потребовалось в кусты по естественным нуждам — вино и обильная закуска дали о себе знать. Заодно, женщины и дети тоже успели сбегать по личным делам в кусты с другой стороны дороги. Солдаты, обязанные за ними присматривать, даже не вылезли из кузова, укрывшись там под толстыми одеялами. Но бежать никто не пытался, через несколько минут все вернулись обратно к подводам.
После остановки женщины чуть оживились, начав негромко перешептываться за моей спиной.
Я специально не прислушивался, однако, все равно слышал, о чем они говорили. К моему удивлению, никто не обсуждал лагерь, ни прошлый, ни новый, куда вела их жизнь. Женщины обменивались рецептами блюд, которые обязательно приготовят, когда окажутся на свободе. За полчаса услышал я и рецепт настоящего борща, чтобы ложка стояла, и густого гуляша с травами, и о том, как правильно надо жарить рыбу, и какое мясо лучше брать для правильных сибирских пельменей, и много еще всего. У меня, фигурально выражаясь, слюнки потекли.
Эти тихие разговоры были похожи на издевательство над самими собой. Зачем они это делали? Ведь воображение — штука сильная, и я был уверен, что многие воочию сейчас представляли перед своими глазами все те шикарные кушания, о которых говорили.
— Жаль, Евы Гессе* тут с нами нет, — печально произнесла одна из женщин, — ей бы пригодилось для будущей кулинарной книги…
(прим. авт) Ева Гессе — еврейка, узница Равенсбрюка. В 1988 году выпустила книгу «Я умираю от голода — кулинария концлагеря Равенсбрюк», в которой собрала больше сотни рецептов, записанных в концлагере.
Я разговорам не препятствовал. Пусть себе беседуют, если им так легче.
Покончив с рецептами, одна из девушек начала негромкий рассказ. Это была история о любви, верности и чести. Кажется, она придумывала ее на ходу. Остальные слушали очень внимательно. Обернувшись, я увидел у многих на щеках слезы. Эти сильные женщины, без единой слезинки переносившие ужасные тяготы лагерной жизни, растрогались от выдуманной истории. В этом было что-то непередаваемо-правильное. Настоящее.
Мальчик Ваня задремал, и Настя чуть передвинулась ближе ко мне.
— Димка, — зашептала она, пока остальные были увлечены рассказом о любви, — ты почему здесь?
— Так вышло, — так же шепотом ответил я. — Но теперь я Шведов. Смотри, не перепутай!
Она кивнула.
— Я поняла, ты на задании под прикрытием. Я все сделаю, как скажешь, клянусь!
Все такая же пылкая и самоотверженная. Смелая и слегка наивная. Она и подумать не могла, что я по собственной воле стал надсмотрщиком-капо. Верит в меня.
— Но как ты держишься? Это же невозможно физически! — она чуть повысила голос, но тут же вновь взяла себя в руки. — Мы же в аду, Димка, в самом настоящем аду!..
Я не знал, что ответить, поэтому просто промолчал. То, что этот мир превратился в место, которому позавидовал бы сам Сатана, я прекрасно понимал.
Настя жарко зашептала:
— Немцы, как только узнали, что я медсестра, очень обрадовались. Сказали лезть в грузовик и повезли в лагерь… детский лагерь, для совсем маленьких. Детей отбирали у матерей и держали там. От грудных младенцев до пятилеток. Следил за всеми лишь один фельдшер.
Я знал, что не услышу сейчас ничего хорошего, но то, что рассказала Настя, было выше моего понимания.
— Когда меня туда привезли, фельдшера не было на месте. Потом его отыскали — вусмерть пьяного, он спал в медблоке. Идти в детский барак он отказался, солдаты тоже не пожелали. Тогда я пошла туда одна…
Взгляд ее остекленел, руки нервно затряслись. Бедная, что же ты увидела в тот день?..
— Деревянный барак, — продолжила Настя, — но без высоких нар, детям туда не забраться. Ясли. Я открыла дверь и отшатнулась. Запах. Гниение, разложение. Мертвечина. Весь барак был завален детскими телами. Младенцы, дети постарше. Мальчики, девочки. Никого живого. Черви и мухи. И сотни мертвых детей…
Она не плакала, ни слезинки. Мышцы напряжены до предела, сжатые скулы. Этот рассказ давался ей очень тяжело.
— Потом добудились фельдшера. Он и пояснил, что детей просто свозили в барак и оставляли там. Без еды и воды. Новорожденных младенцев и тех, кто постарше. Больных и здоровых. Просто бросали в барак и забывали о них. Не кормили — не было подвозов продуктов… а сам фельдшер туда даже не заходил. Знал, наверное, что увидит, поэтому пил.