И да, я ездила в сервис вместе с ним. Мне нравилось это ощущение: будто я не заперта, будто моя жизнь не превратилась в “диван и страх”, будто я всё ещё Женя, не только “беременная”.
А потом — вечером — он уезжал.
И каждый раз, когда дверь закрывалась за ним, я ловила себя на мысли, что начинаю считать время. Как будто если я буду знать, сколько часов прошло — мне будет легче.
Не помогало.
Но я держалась.
Потому что в эти дни он был… каким-то другим. Сдержанным, но старательным. Будто он правда пытался выстроить новую жизнь вокруг меня, даже если сам ещё не понимал, как.
И на фоне этой тихой рутины мысль о маме стала расти внутри, как заноза.
Она звонила ещё раз. Уже без обвинений.
Я отвечала коротко, осторожно, как будто мы обе держали хрупкую чашку и боялись уронить.
В итоге я сказала:
— Хорошо. Мы приедем.
И, когда я сбросила звонок, Саша стоял рядом и смотрел на меня так, будто всё слышал без слов.
— Когда? — спросил он.
— Через пару дней.
Он кивнул.
— Тогда поедем.
Не “если хочешь”. Не “может, не надо”.
Просто: поедем.
***
В день поездки я проснулась с ощущением, будто у меня экзамен.
Я ходила по квартире, как по клетке, поправляла воротник, меняла шарф, проверяла телефон, искала документы, потом снова возвращалась к шарфу.
Саша смотрел на это молча. Потом подошёл сзади, положил ладони мне на плечи и чуть сжал — аккуратно.
— Дыши, — сказал он. — Ты не на войну едешь.
Я усмехнулась — с горечью.
— Для меня это хуже, чем война.
— Понял, — коротко сказал он. И добавил: — Тогда я буду рядом.
Я посмотрела на него, и от этих простых слов у меня вдруг защипало глаза. Потому что “рядом” — это всё, что мне сейчас было нужно.
Я узнала двор ещё издалека.
Этот дом был как старая фотография: знакомый до боли, но каждый раз неприятно щёлкающий в груди.
Снег хрустел под ногами, воздух пах дымом из соседних труб. И чем ближе мы подходили к подъезду, тем сильнее у меня внутри стягивалось.
Саша шёл рядом, спокойный, сдержанный. В руках — пакет с фруктами и чем-то ещё (он всегда приходил не с пустыми руками, будто так легче держать себя “правильным”).
Я нажала на звонок.
Дверь открылась почти сразу — будто нас ждали за глазком.
Мама стояла в переднике. Лицо улыбается, глаза… оценивают.
— Женя! — она сделала шаг ко мне. — Ну наконец-то.
Я почувствовала её запах — кухня, мука, что-то жареное. И вместе с этим запахом в меня врезалась память: как я в детстве стояла так же в коридоре и боялась, что она будет злиться.
Я обняла её, но внутри всё равно была настороженность.
— Привет, мам.
И тут же, не успела я снять куртку, из комнаты вылетели дети.
— Же-е-енька! — брат и сестра буквально набросились на меня, как котята.
Я присела, чтобы обнять их, и почувствовала, как у меня из груди вырывается облегчение: вот они… настоящие. Без гнили. Без политики. Без взрослых игр.
— Ты куда пропала? — тараторила сестрёнка. — Ты почему не приезжала? Ты теперь богатая?
— Я не богатая, — рассмеялась я, и голос впервые стал живым. — Я просто… взрослая.
— Взрослая она, — буркнул где-то сзади отчим.
И вот тут внутри меня что-то сжалось.
Саша стоял чуть позади, но я почувствовала, как он услышал этот тон. Не слова — тон.
Отчим вышел в коридор, вытирая руки о полотенце. Улыбка на лице была… правильная. Слишком правильная. Как у человека, который умеет включать “вежливость”, когда надо.
— Ну здравствуй, — сказал он Саше. — Ты, значит… парень Жени?
Саша протянул руку.
— Саша.
Отчим пожал. Слишком крепко. Чуть дольше, чем надо.
И я увидела, как Саша ответил тем же — без лишней силы, но так, чтобы сразу стало ясно: “со мной игры не будут”.
Мама вспорхнула рядом, слишком бодрая:
— Проходите, проходите. Я столько всего наготовила!
И вот это “столько всего” было правдой.
Стол ломился. Тарелки, салаты, горячее, пироги — как будто нас ждали не двоих, а роту солдат.
Я смотрела на эту еду и чувствовала: это не забота. Это демонстрация.
Смотрите, какая я мать. Смотрите, как я умею.
Саша молчал, но я видела, как он сканирует всё вокруг: где кто стоит, кто как смотрит, кто на кого давит.
И самое страшное было то, что он видел то, что я привыкла не замечать — потому что так выживала.
Мы сели.
Дети скакали вокруг, перебивали, тянулись к Саше.
— А ты сильный? — спросил брат.
Саша спокойно посмотрел на него.
— Достаточно.
— А ты в тюрьме был? — выдал вдруг мелкий, громко, как будто спросил “а ты любишь мороженое?”