— Я не делаю, — резко перебил Саша. — Я спрашиваю, потому что мне важно знать границы.
Он сглотнул и добавил тише, как будто это признание стоило ему жизни:
— Потому что ты моя.
Я вздрогнула от этого «моя». Не от романтики — от того, сколько в нём силы. Сколько права, которое он взял не словами, а тем, что он вообще рядом. Тем, что держит. Тем, что не уходит.
— Он… — я снова попыталась говорить, но в горле стоял камень. — Он напился.
Саша не шевельнулся. Только взгляд стал темнее.
— Когда?
Я моргнула. Слёзы потекли сами.
— Тогда. Когда я ушла. Когда я… сбежала из дома.
Саша выдохнул медленно. Очень медленно. Как будто боялся сделать вдох слишком резко — и сорваться.
— Продолжай, — сказал он. — Я здесь. Я слушаю.
Я отвернулась к окну. Там голые деревья, грязный снег, редкие фонари. А у меня в голове — старая кухня, старая дверь, этот запах дешёвого алкоголя…
— Я пришла с учёбы, — сказала я глухо. — Мамы не было. Детей тоже.
Саша дёрнул подбородком. Но молчал.
— Он сидел за столом, на кухне — прошептала я. — Я думала: просто посидит, пожрёт, пойдёт спать. Ушла в комнату чтоб не попадать под руку. Но он меня увидел. И пошел за мной..
Я сглотнула.
— Он начал говорить. Сначала обычное. Что я “сижу тут, приготовила бы что то ПАПЕ”. Что я “делаю вид, что взрослая”. Что я “ничего не стою”. Это… это всегда было. Он любил унижать. Чтобы я… чтобы я знала своё место.
Саша резко сжал кулаки.
— Он говорил, что если мне не нравится — я могу валить. В деревню. К бабке. Или куда угодно. Что я лишняя. Что мама из-за меня с ним ругается…
Я закрыла глаза.
— И я… я тогда впервые не выдержала. Я сказала ему: “Хватит”. Тихо. Но сказала.
Саша тихо выругался себе под нос — то ли мат, то ли молитва.
— И он… — голос у меня сломался. — Подошёл близко. Слишком близко. И пахло от него водкой. И я поняла, что сейчас будет не так, как раньше.
Саша будто перестал дышать.
— Он сказал… что сейчас покажет, каково быть взрослой, — прошептала я. — Представляешь? Он сказал это так мерзко… будто я вещь.
Я стиснула ремень на груди.
— Хотел тронуть? — спросил Саша тихо.
Я кивнула, не поднимая глаз.
— Я толкнула его. Я… ударила, наверное. Я не знаю. Просто оттолкнула. А он разозлился. Обматерил меня. Сказал, что я “сука неблагодарная”. Что он мне “жизнь дал”. Хотя он… он мне никто.
Саша сидел, стиснув зубы.
— Я убежала, — выдохнула я. — Просто схватив обувь, в чем была. Не взяв вещей.
— Мать? — спросил он одно слово. И в нём было всё.
Я сглотнула.
— Я уехала к дяде. Тогда мы решили что я буду жить в общаге. На следующий день мы поехали вместе за вещами. Его не было. Но мама была дома. И знаешь, что сказала?
Я посмотрела на него. И внутри снова хлынуло то старое, липкое, детское: стыд.
— Она сказала: “Женя, прекрати. Ты разрушишь семью”.
Я рассмеялась сквозь слёзы.
— Не “что он сделал”. Не “что случилось”. А “не разрушай”.
Саша смотрел на меня так, будто в нём что-то ломалось.
— Я пыталась объяснить, — прошептала я. — Я сказала: “Он ко мне полез”.
Я захлебнулась воздухом.
— И мама… мама поверила ему. Или сделала вид, что поверила. Потому что так легче. Потому что если признать правду — ей придётся выбрать. А она…
Я не смогла договорить.
Саша сидел, смотря в одну точку.
Долго. Слишком.
— Саша?..
Он молчал. Дышал так, будто только что пробежал километры.
Потом медленно повернул голову ко мне.
И я увидела в его глазах то, чего боялась больше всего:
не злость.
Ярость.
Чёрную. Густую. Ту, которая не кричит — она просто убивает.
— Он живёт с ними? — спросил он тихо.
Я дернулась.
— Саша… не надо…
— Ответь, — сказал он спокойно. И это спокойствие было страшнее крика.
Я опустила голову.
— Да.
Он кивнул.
— Понял.
И завел машину.
— Саша! — я схватила его за рукав. — Ты обещал!
Он замер. Не вырывался. Но я чувствовала напряжение под тканью.
— Я обещал не лезть, — сказал он тихо. — Ты права. Я обещал.
Он повернул голову, и голос стал слишком мягким, опасно мягким:
— Но ты же понимаешь, что я теперь не смогу просто… жить, как будто этого не было?
Я задрожала.
— Я не хочу войны, — прошептала я. — Я не хочу, чтобы ты… ты сделал что-то… я не вынесу.
Саша смотрел на меня долго. Будто выбирал: правда или я.
— Хорошо, — сказал он глухо. — Я не поеду.
Я не поверила.
Он провёл ладонью по лицу — резко, зло.
— Не поеду, — повторил он. — Потому что ты просишь.
Он повернулся ко мне.
— Но слушай меня внимательно, Жень.
Я замерла.
— Ты больше туда не поедешь одна, — сказал он. — Ты вообще туда не поедешь без меня.