— Другого не видишь?
— Что другого? — развела руками я.
— То, что я не хочу, чтобы ты забивала голову всей этой хернёй, — жестом указал на шкаф.
Я устало вздохнула и развернулась в сторону гостиной. Подхватила куртку с дивана и начала одеваться.
— Саш, это разговор в никуда. Просто подумай в тишине — бывают ли такие отношения, в которых это нормально.
Я направилась в сторону входной двери, но он подошёл и стиснул меня в объятиях сзади, не давая ступить и шагу.
— Ты никуда не уйдёшь. Хватит, Жень.
— Отпусти меня, — произнесла тихо. — Это ничего не изменит.
— Не могу… — прижался лбом к моему затылку.
Мурашки побежали от головы до пят. Мне так хотелось прижаться… но я не должна поддаваться слабости.
— Я знаю, что я не идеальный претендент на роль принца… — он прижал руку к моей груди, где билось сердце. — Но здесь болит…
Я закрыла глаза, не в силах сдержать слёзы.
Он прижался сильнее и продолжил:
— Моя жизнь — это сплошное дерьмо, в котором я, барахтаясь, пытаюсь не утонуть. Ты единственный человек, рядом с которым мне хочется быть лучше. Это всё, что тебе нужно знать обо мне, кис. Остальное тебе не понравится.
Он больше ничего не сказал.
Уйти не дал.
Я не настаивала. Просто не осталось сил.
Больше не говоря ничего, я отправилась в спальню, сняла свою одежду, надела его футболку, взятую в шкафу, на голое тело и легла в постель.
Он зашёл в спальню и, выключив свет, лёг рядом.
Он прижал меня к себе. Я обняла в ответ.
Целовал волосы, гладил по спине.
Я чувствовала, что он хочет исправить ситуацию. Что я забуду обо всём и буду такой же, как раньше.
Но этого уже не поменять. Внутри меня что-то окончательно ломалось.
Нельзя наивно верить, что я смогу это принять.
Я лежала и слушала, как его дыхание замедляется. Он засыпал.
Я тихонько встала, подобрала сложенные вещи и ушла…
Пусть он посчитает меня предательницей.
Но я не смогу смириться с ролью удобной девочки.
Которая не задаёт вопросов. Не ждёт ответов.
Которая живёт, зная, что её мужчина занимается чем-то незаконным — и живёт на эти деньги.
Глава 23. Саша
Я проснулся от тишины.
Не от того уютного молчания, когда рядом дышат и ты подстраиваешься под этот ритм, будто мир наконец перестал давить. А от другой тишины — пустой. Злой. Такой, которая звенит в ушах сильнее любого скандала.
Постель была теплой, одеяло смято, подушка пахла ее волосами — и именно это било сильнее всего. Потому что запах есть, а ее нет.
Я сел, провел ладонью по простыне, будто мог нащупать объяснение. Пусто.
— Блять…
Сказал негромко. Не в стену даже — в себя. В ту часть, которая все еще пыталась держаться так, будто мне похер. Будто я из тех, кто «не привык». Будто я «не чувствую».
Я встал и дошел до кухни. Свет был тусклый, город за окнами серый, мокрый, равнодушный. Он всегда таким был, если честно. Просто раньше я не замечал.
Она ушла.
И я знал, почему.
Не потому что она слабая. Не потому что «наслушалась» или «накрутила».
Она ушла, потому что впервые посмотрела на мою жизнь без моих рук на ее глазах.
Пистолеты.
Я даже не думал, что она полезет туда. Не потому что «она не такая». Потому что я сам не верил до конца, что это — моя реальность.
Привычка, часть быта, как ключи в кармане. Как сигареты, как злость, когда тебя вынуждают объясняться.
А когда увидела она — перестало быть привычкой. Это стало правдой.
Я медленно выпил воду прямо из бутылки. Горло было сухое, как будто я сутки дышал пылью.
И только потом до меня дошло: я даже не пытался ее остановить.
Не побежал. Не догнал. Не сказал ничего красивого, правильного, киношного.
Потому что я не умею.
Потому что если бы догнал — лихо схватил бы слишком крепко либо сказал бы слишком жестко. Я бы опять все испортил. Снова сделал бы так, как меня учили: силой, давлением, грубостью. А она… она не для этого.
Она вообще не для моей жизни.
Я закрыл глаза и увидел ее лицо — не в момент, когда она плакала. А то, другое. Когда она смотрела на меня, будто верит. Будто я — не говно из двора, а что-то живое. Нормальное.
Смешно. Я даже не думал, что во мне есть что-то нормальное, пока она не начала так смотреть.
***
Первый раз я понял, что все летит к чертям, не в тот день, когда она ушла.
А тогда — когда в мастерскую зашли чужие.
Не наши районные «картежники» с понтами и пустыми угрозами. Не те, кто громко орет, потому что внутри — трус. Эти вошли тихо. Плотно. Без лишних слов.У нас в мастерской всегда было шумно: болгарка, музыка, пацаны матерятся, кто-то спорит. А в тот день — будто воздух из помещения вытянули.