Я не выдержала.
Слёзы пошли сильнее. Не аккуратно, не красиво. Я всхлипнула — и у меня внутри что-то оборвалось. Потому что это было слишком: видеть его таким, слышать эту честность сквозь зубы, сквозь гордость, сквозь страх показаться слабым.
— Саш… — прошептала я, сгибаясь к нему.
Я обняла его за голову, за затылок, осторожно, будто он мог рассыпаться, если нажать сильнее.
— Пожалуйста, встань, — сказала я уже мягче. — Пойдём отсюда. Тут стекло. Ты порезался…
Он медленно поддался.
Не потому что «согласился», а потому что устал сопротивляться. Будто на секунду отдал мне управление.
Я помогла ему подняться — и мы пошли в гостиную.
Я всё ещё думала про кровь. Про то, что он может порезать руку глубже. Про то, что он мог бы удариться сильнее. Про то, что всё это могло закончиться чем-то непоправимым.
— Надо обработать, — сказала я твёрдо, как будто моя строгость могла удержать нас обоих от края. — Саша, надо обработать руки.
Он не спорил.
Просто потянул меня за собой, сел на пол у дивана — и будто провалился. Сел так, как садятся люди, когда в них выключили батарейку.
Полумрак в комнате ложился на его лицо мягко. Я видела, как он выдохся. Как вся эта злость, ревность, напряжение — будто сожрали его изнутри. И остался просто человек. Живой. Уставший. Тот, которого никто никогда не учил жить иначе.
Он снова притянул меня — к себе.
Усадил на свои ноги лицом к лицу — так близко, что я чувствовала его сердце, и оно билось неровно, тяжело. И уткнулся мне в шею.
Просто уткнулся и начал слегка покачиваться.
Как ребёнок.
И это было настолько не вяжущееся с ним, что у меня снова защемило.
Мы сидели в тишине.
Слёзы у меня постепенно ушли. Я больше не рыдала — только дышала тяжело и гладила его по волосам. По затылку. По спине. Как будто этим можно было «успокоить» не только его, но и себя — тоже.
Он гладил меня по волосам, дышал мне в шею, будто проверял: я здесь? я не исчезла?
Я обняла его крепче.
Пусть так.
Если он сейчас держится только на этом — пусть.
Время растянулось. Я не знала, сколько мы так просидели. Казалось — вечность.
Потом я тихо сказала:
— Пожалуйста… давай обработаем руки. Я очень переживаю.
Он отстранился совсем чуть-чуть. Посмотрел на меня так, как будто хотел возразить — привычно, грубо, отмахнуться. Но сил не было.
— Дура ты, Жень… — выдохнул он почти нежно, и в этом «дура» не было оскорбления. Было что-то своё. Как будто это его единственный способ сказать: «ты мне важна».
Я шмыгнула носом и выдавила сквозь остатки слёз:
— Я знаю.
Он кивнул.
— Аптечка… — сказал он, будто сдаваясь. — Там.
Он даже показал рукой, куда.
Я принесла аптечку. Он остался на полу. Я включила свет — яркий, беспощадный, и от него всё стало слишком реальным: порезы на руках, кровь на коже, мелкие стеклянные крошки на полу.
Я села рядом и взяла его ладонь.
— Господи… — пробормотала я, рассматривая порезы. — Саша… ты вообще…
— Не начинай, — тихо сказал он.
— Я не начинаю, я… — я нахмурилась, доставая перекись и бинт. — Я ругаюсь. Потому что ты как ненормальный.
Он молчал.
Я обрабатывала аккуратно, но всё равно иногда он дёргался — не от боли даже, а от того, что терпеть не привык. Я бурчала себе под нос, как Люся, когда кому-то клеила пластырь.
— Вот тут… вот тут глубже… — я прикоснулась ваткой, и он коротко втянул воздух.
— Потерпи.
Он смотрел на меня странно.
Не пошло. Не нагло.
Как будто не верил, что его вообще можно вот так… не бояться.
Когда я перевязывала, он вдруг сказал тихо:
— Останься сегодня.
Я замерла.
Слова простые. Но в них было столько, что мне стало тесно в груди.
— Я… — начала я и сама не знала, что скажу.
Он повторил, глухо:
— Ты мне очень нужна.
И я… кивнула.
Потому что сейчас уйти — означало бросить его в этом состоянии. А я не могла. Не после того, как увидела его таким.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Я останусь.
Мы посидели ещё немного. Он будто потихоньку возвращался в себя. Дыхание выравнивалось. Плечи опускались.
А потом я сказала:
— Пойдём. Тебе нужно искупаться. Ты весь… в стекле, в крови.
Он хотел возразить, но просто поднялся — и пошёл со мной, обняв меня за шею, как будто держался на моём плече.
В ванной он начал снимать одежду, и я уже хотела помочь — но он, всё ещё с остатками привычного упрямства, пробормотал: