Врач вернулась, вручила бумаги, объяснила ещё раз, какие таблетки, какие витамины, что делать, если боль вернётся, куда ехать, если вдруг… и сказала напоследок:
— И пожалуйста. Не геройствуйте. Сейчас ваша задача — сохранить себя. Это важнее всего.
Мы вышли.
На ресепшене был светлый холодный свет, люди сидели с пакетами, кто-то кашлял, кто-то ругался в телефон. И мне вдруг стало странно: как будто это всё происходит не в ту ночь, не в тот день. Как будто мир не заметил, что у меня внутри только что перевернулось всё.
Саша оплатил приём. Спокойно. Быстро. Ни единого лишнего движения.
Потом аптека при больнице. Он молча взял то, что написано. Даже не спросил “это точно нужно?”. Просто купил.
Я шла рядом и думала: он сейчас похож на человека, который привык решать вопросы. Любые. Сразу.
И от этого было и легче… и страшнее.
В машине мы ехали молча.
Утро уже началось. Серое. Обычное. Люди торопились, как будто у них только кофе в крови и планы, а не… вот это.
Я смотрела в окно и не могла понять: почему никто не остановится? Почему никто не заметит? Почему никто не скажет: “Эй, подождите, у неё сейчас другой мир начался”?
Саша вёл машину очень ровно. Не как ночью, когда он мчался. Теперь он будто специально держал скорость, будто боялся тряхнуть меня лишний раз.
И я поймала себя на мысли: он старается. По-своему. Молча. Но старается.
Когда мы подъехали к его дому, я даже не спросила: “Почему к тебе?”
Я просто вышла. Потому что в тот момент мне было всё равно, где стены — лишь бы меня перестали трясти внутри собственные мысли.
Мы поднялись в квартиру.
Тишина там была такая… плотная. Тёплая. Не больничная.
Саша закрыл дверь и наконец заговорил:
— Как ты себя чувствуешь?
Я повернулась к нему и увидела — впервые за всё это время — трещину в его “спокойствии”.
У него дёргался сустав на челюсти. Он держал руки так, будто не знал, куда их деть. И взгляд… взгляд был не злой. Не холодный.
Испуганный.
Но он сделал вид, что это не так.
— Лучше, — сказала я, потому что так было проще.
— В душ хочешь?
Я кивнула. И пошла в ванную, будто спасалась.
Как только вода полилась по плечам — меня накрыло.
Не истерикой. Не красивой драмой. А настоящей.
Я присела на пол, спиной к стене, и заплакала. Горько, тихо — так, чтобы даже самой себя не слышать слишком громко.
В голове шло кино, но не то, что хочется смотреть:
Я хотела по-другому.
Я не так представляла.
Почему я?
Почему сейчас?
Я же только начала дышать… только начала приходить в себя…
А потом — другая мысль. Такая простая, что от неё стало страшно ещё больше:
Но я же всегда хотела ребёнка.
Я даже рассмеялась сквозь слёзы, потому что это звучало как издевательство судьбы.
“Хотела” — да.
Но не так.
Не в такой точке.
Не в таком “сейчас”.
Я вытерла лицо рукой, как ребёнок, и заставила себя встать.
Это уже не про мои страхи.
Это про ответственность.
Я стояла под водой и шептала себе, будто заклинание:
— Соберись. Ты не имеешь права сейчас провалиться. Не имеешь.
Выключила воду, вытерлась, натянула халат, вышла.
Саша был на террасе. Курил. Разговаривал по телефону.
Я не слышала слов, но слышала тон: коротко, жёстко. Как будто он решает что-то параллельно. Как будто у него два мира: этот — квартира, я, душ. И другой — где всё иначе.
Он закончил разговор и вошёл.
— Я вопрос с работой закрыл, — сказал сразу, будто боялся, что я начну паниковать. — Можешь не думать об этом.
— Саша, — я почувствовала, как поднимается во мне старое, упрямое. — Мне нужна работа. У меня аренда. У меня…
— Я знаю, — перебил он спокойно. — Пойдём.
Он потянул меня за руку в спальню. Посадил рядом с собой на кровать — не как “начальник”, не как “владелец жизни”. Как человек, который хочет разговаривать.
— Слушай меня, — сказал он. — Никто тебя не увольняет. Зарплата сохраняется. Вопрос закрыт. Если врач скажет, что можно — будешь работать. Но не одна.
— Я и так справляюсь…
— Жень, — он посмотрел прямо. — Ты сейчас не “справляешься”. Ты держишься на силе привычки. А привычка — не ресурс.
Я хотела возмутиться, но… не смогла. Потому что это было правдой.
Он продолжил:
— И ещё. Я не знаю, что ты решишь насчёт нас. Не знаю, хочешь ли ты быть со мной. Но я буду рядом в любом случае. Слышишь? Это не торг. Это не “если”. Это факт.