Он улыбнулся, но в глазах мелькнуло то, что я уже научилась считывать: он испугался, что испугал меня.
— Иди мой руки, — буркнула я. — И не подкрадывайся. Ты не кот. Хотя ведёшь себя как кот.
— Неправда, — он подошёл ближе, наклонился к моему лицу и шепнул: — Кот бы не извинился.
— А ты извинился?
— Я пытаюсь, — он коснулся губами моего виска. — Как вы там? — ладонь мягко легла на живот. — Не болит?
И вот этот момент — когда он спрашивает не «ты как», а «вы как» — меня каждый раз пробивает. Я не знаю почему. Может, потому что это звучит как «мы» — пусть и криво, пусть и по-сашински.
— Нормально, — сказала я тихо. — Всё нормально.
— Ты голодная?
— Я готовлю.
— Тогда я голодный, — он кивнул и пошёл мыть руки.
За столом он ел так, будто реально не ел дня два.
— Ты точно не из тех, кто «перекусывает кофе»? — спросила я.
— Я из тех, кто «перекусывает тем, что нашёл», — он пожал плечами. — А у тебя тут… цивилизация.
— Цивилизация — это суп?
— Цивилизация — это когда ты стоишь у плиты и не материшься, — он прищурился. — Я бы уже матерился.
— Ты материшься даже когда счастливый, — фыркнула я.
Он посмотрел на меня и вдруг улыбнулся этой своей тихой улыбкой, где ямочки появляются и будто сразу снимают половину напряжения.
— А ты заметила.
Я уже хотела сменить тему, но мысль о маме сидела колючкой.
— Кстати… — я попыталась сказать максимально спокойно. — К тебе сегодня мама приходила.
Он замер. Ложка остановилась на полпути.
— Что она тут делала?
Тон был не злой. Не громкий. Но… жёсткий. Как будто он встал внутри на какую-то ступеньку выше и сразу отгородился.
— Искала тебя. Сказала, что ты не отвечаешь. Попросила передать, чтобы ты позвонил.
— Ясно.
Он продолжил есть, будто это вообще не важно. Но я видела — у него челюсть чуть напряжена.
— Ты с ней… не общаешься? — спросила я осторожно.
Саша поставил ложку.
— Жень. Не лезь.
— Я не лезу, — я тоже напряглась. — Я спрашиваю. Потому что она не выглядела как человек, который пришёл «просить деньги». Она выглядела… нормальной. Переживающей.
— Она всегда такая, — сказал он глухо. — Когда ей надо.
— Но она даже не знала, что у тебя кто-то есть, — вырвалось у меня. — Она правда была удивлена.
Он посмотрел на меня так, будто я сейчас наступила на больное место и ещё сверху повернула.
— Я не хочу говорить об этом.
— Саша…
— Жень.
Его голос был низкий, предупреждающий. И я бы, наверное, отступила. Но беременность делает со мной странные вещи: я стала не смелее — я стала прямее. Потому что у меня внутри уже не только «я», и мне нужно понимать, с кем я вообще рядом.
— Я не хочу, чтобы это было между нами как мина, — сказала я тихо. — Я не хочу проснуться через месяц и понять, что я живу с человеком, у которого половина жизни — закрытая дверь. Я не прошу подробностей. Я прошу… хоть что-то.
Он долго молчал. Потом медленно провёл рукой по лицу, как будто стирал усталость.
— С какого места тебе «хоть что-то»? — спросил он.
— С того, почему ты так реагируешь на слово «мама».
Он усмехнулся. Без радости.
— Мой отец — зэк.
Я застыла. Не потому что «шок». А потому что он сказал это так спокойно, как будто говорил «в холодильнике молоко».
— Я родился, когда он уже сидел, — продолжил он. — А потом… он выходил. Ненадолго. И каждый раз это было как… снова война дома. Только без формы.
Я сглотнула.
— Он… вас бил?
Саша посмотрел на меня.
— Маму — да. Меня — да.
Слова простые. Без украшений. И от этого они звучали вдвойне тяжелее.
— И она… — я начала осторожно. — Она не ушла?
Саша коротко усмехнулся.
— Она ждала его. Всю жизнь. Как святыню, понимаешь? «Ему тяжело», «он исправится», «это не он, это обстоятельства». Потом снова ходка. Потом снова «бедненький». И так по кругу.
— Саша…
— В тринадцать я ушёл, — перебил он. — Просто собрал вещи и ушёл. Жил где попало. Работал где попало. Учился… как смог.
Я слушала, и у меня внутри всё сжималось, потому что вдруг стало понятнее: его злость, его резкость, его эта привычка «не говорить лишнего» — не характер. Это броня, которую он носит с детства.
— И мама… — я тихо спросила. — Она приходила сегодня… потому что отец заставил?
Саша не ответил сразу. Потом сказал:
— Чаще всего — да.
— Но сегодня она выглядела… не так.
— Она умеет выглядеть, — резко бросил он. И тут же сам поморщился, будто понял, что сказал грубо. — Жень… я не хочу, чтобы ты думала, что я чудовище. Я просто… не хочу туда возвращаться. Я оттуда вылез. И я не буду обратно лезть ради «семейных разговоров».