— Хоть ты не истеришь, — прошептала я ей. — Спасибо.
Я медленно села.
И вот в этом спокойном, осторожном утре прозвучал стук.
Негромкий. Два раза. Потом пауза.
Не требование — просьба.
Я подошла к двери и открыла.
В коридоре стоял Виталик — чуть растрёпанный, с руками в карманах, как будто ему холодно и неловко одновременно.
— Ну? — сказал он вместо приветствия. — Поедем, пока мама не проснулась?
Его взгляд метнулся к переноске, где Алиса уже сидела с лицом, полным презрения ко всему миру.
— Она меня ненавидит, — пробурчал он.
— Она тебя просто прочитала за секунду, — фыркнула я. — И сделала выводы.
— Слушай, — Виталик прищурился, — я не спорю, выводы у неё, возможно, правильные, но давай без травли в первые дни года.
Я вздохнула, наклонилась к переноске.
— Алиса, поехали домой. Будешь… социальной кошкой.
Алиса моргнула так, будто сказала: социальной? я?
— Вот, видишь? — шепнул Виталик. — Даже кошка в шоке от наших планов.
Я натянула тёплую кофту, сунула ноги в угги, схватила переноску.
— Ты чего такой серьёзный? — спросила я на выходе.
— Я? — он сделал невинное лицо. — Я весёлый. Просто… не хочу злить раненного зверя.
— Ты про Сашу?
— Про него, про тебя, про жизнь… — он пожал плечами. — У вас там всё как-то… с огоньком.
Я усмехнулась, но внутри не было смешно.
Машина прогрелась быстро, внутри было тепло.
Виталик вырулил со двора, включил музыку на минимуме — что-то невнятное новогоднее, словно радио само не верило, что «праздник».
— Ну, — сказал он через пару минут, не глядя на меня. — Как ты?
Я посмотрела на белые сугробы за окном.
— Нормально.
— Женя, — вздохнул он. — У меня два состояния, когда человек говорит «нормально».
Первое — реально нормально.
Второе — сейчас начнётся.
— Начнётся, — честно сказала я.
Он кивнул.
— Хорошо. Тогда я задам вопрос, который мне поручили… — он кашлянул. — Не обижает ли тебя Саша?
— Нет.
— А ты его? — в голосе появилась улыбка.
Я повернулась к нему и впервые за утро чуть-чуть по-настоящему улыбнулась.
— Иногда хочется.
— Это нормально, — серьёзно сказал Виталик. — Главное — без тяжёлых предметов. И без свидетелей.
— Ты вообще умеешь говорить нормально? — пробормотала я.
— Я умею говорить так, чтобы человек не умер от напряжения, — пожал плечами он. — Видишь, работает.
Молчание повисло, но не тяжёлое.
И вдруг он сказал тихо, как бы между делом:
— Слушай… поздравляю.
У меня внутри что-то сжалось.
— Не говори так, будто я… — я запнулась, — будто я что-то украла.
— Да ты что, — Виталик усмехнулся. — Ты была мелкая-мелкая. Я думал, ты максимум кота заведёшь и будешь его растить. А ты… — он хмыкнул. — Захомутала не абы кого, а самого нашего главного кента.
Я закатила глаза.
— Это он меня захомутал.
— Конечно, конечно, — с видом «я всё понял» кивнул Виталик. — Он вообще, знаешь, любит… свободных девушек. Особенно тех, кто не хочет быть пойманным.
Я сглотнула. Слова легли глубже, чем шутка.
— Ты думаешь, он справится? — спросила я не сразу.
Виталик на секунду стал серьёзным, совсем без улыбок.
— Он… — он выдохнул. — Он очень упрямый. И очень злой, когда боится. А сейчас он боится. Не потому что ребёнок.
Потому что он впервые в жизни… может что-то потерять.
Не «деньги», не «влияние», не «уважение», а… своё.
Я смотрела в стекло и молчала, потому что внутри поднялось то, что не хотелось признавать: мне было нужно услышать это от кого-то, кто знает его давно.
***
Когда мы подъехали к квартире, Саша был дома.
Я увидела это по свету в окне и по тому ощущению, будто воздух натянут, как струна.
Виталик занёс переноску, поставил у стены и сразу сделал вид, что он тут вообще случайно.
— Ну, — сказал он, — я оставлю вас. А то я чувствую, сейчас кто-то будет говорить нормальными словами, а я не выдержу.
— Спасибо, — тихо сказала я.
Он подмигнул.
— Не злите раненного зверя. Он кусается.
И ушёл.
Дверь закрылась, и тишина хлынула в квартиру.
Саша сидел на диване. В футболке, в домашних штанах.
С виду — спокойный.
Но я сразу заметила: плечи напряжены, челюсть сжата, взгляд не бегает — держит.
Он поднял глаза.
— Привет.
— Привет.
Мы посмотрели друг на друга слишком долго.
Я первой отвела взгляд — не потому что слабая, а потому что иначе расплачусь.
— Как бок? — спросила я, хотя вопрос был не только о боке.
Он почти улыбнулся.
— Живой.
— Это не ответ.
— Болит, — сказал он тихо, будто сдавался.
Я подошла ближе.
— Ложись.
Он приподнял бровь.
— Ты сейчас как врач.
— Я сейчас как человек, которому надо, чтобы ты не умер по глупости, — ответила я.