Глава 17
Барон Святослав и капитан Георгий как-то странно посмотрели на Митьку.
– Меня звал король. Я могу пройти?
– Да, – кивнул адъютант. Княжич спиной чувствовал, что Георгий проводил его взглядом.
Рассвет бил в лицо из огромных окон королевского кабинета, заставляя жмуриться.
– Проходи, – услышал Митька голос Эдвина.
Король сидел за столом, заваленным бумагами. Видно, их перебирали, раскладывали по кучкам и снова перемешивали. Новые белые листы и пожелтевшие старые, чистые и заляпанные, с золотыми обрезами и с разлохматившимися краями, вскрытые пакеты с раскрошившимися печатями и свитки, скрепленные выцветшими лентами.
– Садись.
Король тоже смотрел как-то странно. Неужели?.. Нет, не может быть. Еще ничего толком не сделано, Митька только начал. Но почему Эдвин не ложился этой ночью? Глаза у него покрасневшие, темнеет щетина.
– Что-то случилось, ваше величество?
– Да. Я хотел сказать, княжич… нет, извини, князь Дин… казни – не будет.
Вдруг стало трудно дышать, как на перевале в роддарских горах.
– Володимир покончил с собой. Застрелился.
Митька расстегнул у горла пуговицу мундира.
– Когда?
– Сегодня ночью.
Даже ничего не снилось. Помнится луна за окном, шаги караульных в дворцовом парке. Духота, замешанная на запахе ночных фей. Храп капитана Захария за стенкой. Не успел…
– Нашел вот, – король показал на бумаги. – Володимир писал мне, как идет сватовство Виктолии. Знаешь же, что он этим занимался? Да. Он и невесту мне привез, и траурную ленту по отцу. Многие к Кроху переметнулись, но от Володимира – не ждал. Мне его предательство тяжелее всего далось.
Митька застегнул мундир, но дышать было трудно, и он снова толкнул пуговицу в петлю.
– Но откуда у него…
– Пистолет. Кто-то передал, кто – пока не известно. Солдаты клянутся, что никто из них в одиночку к арестованному не заходил, и посторонних не было. Конечно, проведут расследование.
– Пистолет из тюремной оружейной? – Митька по-прежнему ничего не понимал.
– Нет.
Пронесли специально? Но как? И зачем? Если отец просил для того, чтобы покончить с собой – проще сунуть яд, дать веревку. Как можно было зайти в камеру, отдать пистолет и выйти? Ведь обыскивают даже охрану, Митька знает точно.
– Не понимаю. – Он замотал головой. – Может, его убили?
– Нет. Я был у Володимира, видел, что он действительно предпочел бы самоубийство публичной казни.
Митька снова затеребил пуговицу в ставшей неожиданно узкой петле.
– Когда вы были у отца?
– Вчера вечером.
Да, в тюрьме обыскивают всех. Кроме одного человека. Только он мог спокойно протянуть пистолет заключенному, выйти из камеры и дождаться, когда послышится выстрел. Никто бы не посмел его остановить. Но все равно…
– …виновного найдут и казнят, – сказал Митька вслух.
– Да, безусловно.
– Но почему?!
Пуговица оторвалась, полетела под стол.
– Он спасал тебя.
– Меня?!
– Я знаю, ты готовил побег.
Создатель!
– У тебя приготовлены кони и запасная одежда на постоялом дворе по северо-восточному тракту. Ты подкупил лейтенанта тюремной охраны, он сделал тебе копии ключей. У тебя в комнате нашли схему, где обозначены выходы из тюрьмы и проставлено время смены караулов. Из тебя получился плохой заговорщик, Митя. Ты признаешься или будешь отпираться?
– Признаюсь.
Король кивнул, он и не ждал другого.
– Думаешь, Володимир хотел, чтобы его сына казнили по обвинению в измене?
…Родной запах мундира: лошадиным потом, дымом костров, порохом и немножко мамиными духами.
– Вы сказали ему. – Митька не спрашивал, он был уверен.
– Да. Я узнал вчера вечером и сразу же пошел к твоему отцу. Зачем, Митя? Ну зачем?
Он поднял голову.
– Я должен был попытаться.
– Должен… Ты должен быть верен короне! Как ты мог? Так обмануть меня! Я столько тебе простил. Я столько для тебя сделал. Я сделал бы и больше, но князь Ледней не будет молчать.
– Князь Ледней?..
– Ты помнишь его?
– Конечно.
Как можно забыть: у князя тряслась седая голова, он смотрел не на сына, Фалькия, приговоренного за предательство к казни, а на Митьку – и старческие глаза светлели от ненависти. Наверняка он считал виновником перебежчика-Дина, хотя в чем была его вина? Но старый князь не желал об этом думать, он видел перед собой того, по чьему слову был оправдан Маркий Лесс и обвинен Фалький Ледней.