– Ох, Матерь-заступница, – шептал Александер, глядя на черные остовы сараев, разобранные по угольку, по обуглившейся дощечке.
Все знали, какой пожар бушевал в деревне.
Вчера вечером остановились у перелеска. Еще не стемнело, но Эдвин не собирался появляться у Минвенда на ночь глядя. Странным выдался вечер, слишком спокойным после напряженного перехода. Темка пристроился у костра, а у него каждая жилка дрожала: быстрее, быстрее. Хоть беги. Напротив, через пламя, король. Отсветы плясали на его лице, высвечивали аксельбанты – золотые с серебром и бронзой. Эдвин тоже был странен в этот вечер: не гонял штабных, а просто сидел у костра. Никто не смел нарушить молчания, пока не вступил в освещенный круг капитан Георгий.
– Мой король, тут человек пришел, встречи с тобой просит.
– Так уж нужно? – спросил Эдвин, не глядя на капитана.
– Да, мой король.
– Что ж, зови.
Георгий качнулся в темноту и выудил из нее старика в плохоньком кафтане. Но, как ни ветха была его одежонка, на груди топорщила крылья вышитая пчела.
– Здравствуй, король Илларский, – старик низко поклонился. В голосе его не чувствовалось ни робости, ни заискивания.
– Здравствуй. Кто ты?
– А я и сам теперь не знаю, король. Был дедом Гнатом, жил бобылем в деревне Лаховейке. А сейчас так, не человек, а головешка потухшая.
– Говори все, Гнат, – поторопил капитан.
Старик мелко закивал седой головой.
– А то ж, скажу. Ваши тут проходили…
– Не наши, дед, не наши! – угрожающе поправил капитан.
– Да ты садись, Георгий. И ты, дед, садись, – сказал король.
Старик умостился на самом краю освещенного круга, прямо на земле, подвернув под себя кафтан. Капитан сел рядом с Темкой, тяжело положил на колени руки.
– Спасибо, король Илларский. Так вот, были тут… уж и не знаю, как сказать…
– Мы поняли, – в голосе капитана пророкотала далекая гроза.
– Ага. Так вот со всей Лаховейки они меня одного и оставили. Слово взяли, что дождусь я тут короля Илларского и обскажу ему все как было. Я вот и пришел. А слушать или нет – уж король решать будет.
– Сволочь! – Капитан плюнул в костер. – Специально разжигает.
– Георгий, пусть играют сбор князьям и свите.
– Мой король, стоит ли? – нерешительно возразил капитан. – Князь Крох того и желает.
– Играть сбор!
Молча слушали князья и офицеры рассказ деда Гната. Неискусен был старик, да Темка столько уже повидал, что вставало перед глазами пламя до небес, слышались выстрелы, и забивал ноздри вязкий запах.
…Чужеземцы пришли под утро, когда хозяйки только начинали ворочаться с боку на бок, поглядывая в окно: не пора ли палить лучину и идти к скотине. Крепко спали мужики перед новым днем. Досматривали сны дети. Собаки еще дремали в ожидании утренней похлебки, и кошки безбоязненно шмыгали по дворам, да, наверное, рыжий петух у старосты уже катал в горле дробное «ко-ко…», готовясь к выступлению.
Спала и медуница, единственная на всю деревню. Молодая, но даровитая: поля при ней родили богато, мед был – всем соседям на зависть. Мирно при ней жили, без особых ссор, разве что бабы какие сцепятся языками, ну так на то они и бабы.
Первыми пришельцев услышали собаки. Лаяли до хрипа, капала слюна с клыков на оттаявшую землю, врезался в горло ошейник – напрасно. Ломали двери, вытаскивали сонных, непонимающих. Босыми гнали по весенним лужам на базарную площадь. Дед Гнат поспешал со всеми, ловя губами влажный утренний воздух. Мало кто успел схватить что под руку попало – нож или полено, топор или косу. Кто успел – лег под пулями. Землю пахать, хлеб растить, мед делать густой и прозрачный умели, а вот воевать – нет.
Кричала на площади медуница:
– Оставьте их! Не троньте! Вам же я нужна! – На колени пред чужеземным князем встала, пачкая в грязи тонкую нижнюю сорочку, уронила в лужу золотые косы: – Пощадите! Меня берите, их-то за что?
Смрадной волной катились над площадью шуточки солдат. Кто-то дернул за ворот сорочки – лопнула тонкая ткань, соскользнула с плеч, открывая маленькую, не тронутую еще ребенком грудь. Медуница прикрылась скрещенными руками.
– Не троньте их! Милостью Матери-заступницы прошу!