Мальчишка, сопляк.
– Да замолчи ты!
Росс-покровитель, ведь помрет же!
…И никто не узнает, что ход был свободен.
Брис плотнее прижал к ране куртку, надавил – Ильт дернулся у него в руках и зашелся в новом приступе кашля, разбрызгивая мелкие капельки крови. У Бриса выступила испарина.
– Больно… Теперь ты не скажешь «сопляк»… да?
«Его не выходить, – думал Брис. – Вон, слова вместе с кровью идут. Зачем зря мучить? Палач терзал, теперь лекарь будет. И все равно умрет. Уже бы умер, была бы рана чуть-чуть поглубже».
– Они меня так… а я не сказал… – Ильт слизнул кровь с губ, попытался улыбнуться.
Умрет и побратима за собой потянет. Дромар не простит. Ильт еще порывался что-то сказать, но Брис отбросил куртку и голой рукой нажал на рассеченный бок. Теплое, густое потекло между пальцами, захрипел Ильт – и Бриса ударило изнутри болью, хлестнуло ледяным ветром.
Огромный Орел мелькнул между побратимами, отбросил князя Дина крылом. Крикнул что-то – как кричат, сорвавшись в ущелье, – отчаянно, предчувствуя смерть. Перед глазами Бриса мелькнуло рассветное небо, поднялась отвесная скала. Удар! Качнулся под ногами пол, да что пол – весь замок вздрогнул, весь мир. Боль – точно каждая косточка переломана. Тоска – как душу вырвали. Громыхнул ледяной голос:
– Проклят! Тарет дон вед… – незнакомые слова звучали так, словно кто-то бил мечом по щиту.
Брис рухнул на колени, закрыл лицо измазанными в крови руками. Пусто, как пусто внутри… Орел-покровитель?.. И раньше не было ответа, но только сейчас Брис понял, что такое – мертвая тишина. Страшная, она давит на плечи, вот-вот размажет по каменным плитам.
Закашлял Ильт, завозился на лавке. Окликнул сорванным, непонимающим голосом:
– Брис?..
Орел-покровитель!..
…Больно. Как тогда, на Орлиной горе. Даже сильнее – давило на грудь, жгло, точно дышал горячим воздухом Черных песков. Голова кружилась, и Митька не сразу понял, что лежит. Горячее и шершавое мазнуло по щеке, и княжич открыл глаза. Агрина заскулила, снова лизнула. Митька погладил собаку и приподнялся.
Оказывается, он лежал на жестком диванчике в нескольких шагах от стола. Валялся перевернутый стул, капало на пол разлитое вино. Хранитель что-то сыпал в бокал и помешивал, звякая ложечкой.
– Выпей, – подошел он к Митьке.
Вино, сильно разбавленное водой, сверху плавают засушенные лепестки, и пахнет чем-то незнакомым, горьковатым. Щиплет язык. Сунуть бы в горло два пальца, проблеваться той мерзостью, что увидел. Но нельзя.
– Пожалуйста, – Митька вцепился в рукав Хранителя, – я должен дальше!
– Лежи. – Курам отобрал бокал, с силой надавил на Митькины плечи.
– Я не запомнил! – он рванулся из рук Хранителя: – Что-то сказали тогда, а я не понял!
– Да, предсказание сделано на том языке, что старше названия нашего города. Агрина, принеси.
Пес цапнул со стола листок и метнулся к хозяину.
– Вот, смотри.
Буквы знакомы, но слова, в которые они складывались – нет. Вед, тарет, мальток… Кроме одного: Дин.
– Вы переведете? – спросил торопливо, словно мог еще успеть вернуться в прошедшее и спасти Бриса от него самого.
– Нет. Не мое это дело – беседовать с покровителями. Я могу угадать лишь пару слов: «когда» и «враг».
– Тогда кто? Священники?
– Не думаю. Язык этот давно утрачен, согласно легенде на нем говорили звери-хранители в Саду Матери-заступницы. Я только раз слышал о человеке, который мог понимать его. Выходец из Дарра, из тех, что не сидят подолгу на одном месте.
– Когда вы о нем слышали? – Митька сел, осторожно качнул головой: вроде бы не кружится.
– Давно. Тогда он еще был молод и любил похваляться своими талантами. Может быть, он еще жив. На твоем месте я бы поспрашивал у мастеров амулетов, может, знают о земляке.
Митька кивнул, вспомнив торговца из маленькой лавки. Первого, кто увидел, что род Динов потерял покровителя. По их собственной вине. Создатель, какая же подлость! Митьку снова замутило.
– Хранитель Курам, я должен узнать, что произошло дальше.
…Почему-то в комнате выздоравливающего рассвет чище и невесомее. Подушку и край одеяла окрасило розовым, и даже лицо Ильта не казалось таким зеленовато-землистым. В полном дорожном облачении войти тихонько Брису не удалось, впрочем, он и не особо старался. Княжич Торн открыл глаза, повернул голову. Брису захотелось прикрыть лицо рукой в плотной перчатке, чтобы не увидеть снова все то же недоумение в глазах побратима.
Но сегодня Ильт взглянул спокойно, и Брис обрадовался было, но тут же понял – лучше гнев и обида, чем такое равнодушие.