– Давай. Только быстро, ага?
На знакомых воротах вывеска: «Продается» и знак – «Собственность короны».
– Думаешь, казнили? – спросил Митька.
Темка пожал плечами. Может быть. Барон был так предан роду золотого Лиса.
Пришлось долго стучать в ворота. Наверное, чиновник не верил, что могут явиться покупатели, и вышел неторопливо. Кажется, его оторвали от еды. Темка поморщился от густого чесночного духа, надоевшего до тошноты. Скотину забивали, не дожидаясь зимы, все одно падет от голода или уведут королевские солдаты. Мясо по жаре долго не хранилось, вот его и приправляли щедро чесноком, перебивая гнилостный запах.
Чиновник оглядел посетителей, особое внимание уделив серебряным Темкиным аксельбантам.
– Что желают молодые господа? – спросил вежливо. Взгляд его остался тусклым и безразличным.
– Мы хотели узнать, что случилось с владельцем дома.
– Убит во время уличных боев. Наследников не осталось.
– На чьей стороне? – уточнил Темка.
– Короны. Говорят, барон возглавлял местное народное ополчение.
– Благодарю.
– Я могу быть вам еще чем-нибудь полезен? – с плохо скрываемой скукой спросил чиновник.
Княжич молча развернул коня. Ворота закрылись, стукнул, входя в пазы, засов.
– Вот ведь, – удивился Темка. – Я думал, встретит Кроха с радостью.
– Поехали в лавку, – поторопил Митька.
По пустынным улицам стук копыт разносился особенно громко. В торговых кварталах тоже было тихо, большинство лавок закрыты. Только на крыльце одной стоял, скрестив на груди руки, хозяин. Он проводил всадников внимательным взглядом. Выехали на перекресток; на одном углу был трактир, тоже закрытый, на другом – церквушка с распахнутыми воротами. Темка остановил Каря.
– Вы поезжайте, я догоню. Я быстро.
В церкви было темно, тихо и пусто. Княжич не стал звать священника. На столике у двери лежали свечи, стоял деревянный короб с прорезью. Темка отсыпал из кошеля не глядя, выбрал свечу.
У иконы Матери-заступницы теплилась лампадка, высвечивая бледное лицо в золотистом ореоле. Темка поклонился, коснулся лбом простого деревянного оклада. Осторожно, стараясь не дышать, посадил на свечу огонек.
– Спасибо, Матерь-заступница, – беззвучно шевельнул губами. – Спасибо, что сохранила. Благодарю за милосердие.
Где-то заскрипела дверь, послышались шаги. Кажется, священник. Говорить с ним не хотелось, и Темка торопливо выскочил из церкви. Карь послушно ждал там, где его оставили. Княжич обхватил лошадиную морду.
– Ну, не фыркай. Дурак ты, не понимаешь. Дурачина! – Карь дернул головой, но Темка удержал. – Тоже мне, расфыркался! Митька же вернулся! Понимаешь, вернулся! Поехали, догоним.
Яркий полог, напоминавший о ярмарочном шатре гадалки, исчез, это было заметно издалека. Подъехали ближе и увидели, что окна прикрыты ставнями, пропала гроздь деревянных фигурок. Митька кулем свалился с седла, отчаянно толкнул дверь. Она оказалась открыта.
Лавка была пуста: ни купца, ни амулетов. Но узкая щель у притолоки задней двери светилась, неразборчиво слышались голоса.
– Эй, есть тут кто? – крикнул Митька.
Выскочила смуглая девчонка, на ходу оправляя подоткнутую юбку. Глянула без любопытства и затараторила:
– Уж простите, господа, не торгуем. Закрыта лавка.
– Позови купца.
– Так не торгуемы мы, уж простите.
– Позови.
Девчонка пожала плечиками, исчезла за дверью. Послышался ее раздраженный голос, что-то ответили, совсем тихо. Вышел щуплый мужчина в стареньком камзоле.
– Простите, господа. Лавка закрыта.
– Вы не помните меня?
Даррец сощурился, крикнул:
– Эла, принеси свету.
Появилась девчонка, поставила лампу на пустой прилавок. Сердито глянула на посетителей.
– Эла, иди, помогай матери.
Мастер амулетов повел раскрытой ладонью перед Митькиным лицом.
– А-а, тот мальчик, чей род потерял покровителя. Прости, запамятовал, как тебя зовут.
– Эмитрий Дин.
– Дин? – купец перевел взгляд на Темку и Марка, на их нашивки королевских порученцев. – Впрочем, не удивительно. Отец и сын проклятого рода… Да… что же, купец Варрас к вашим услугам. – Он поклонился, сложив руки и прижав к груди.
– Вот, – Митька положил на прилавок листок. – Это слова, сказанные, когда покровитель покидал наш род.
Варрас близоруко сощурился, поднеся бумагу к лицу.