- Ибрагим, - начал Урукагина, - ты отправляешься с Аксаей в Киш.
Ибрагим слушал, не перебивая, потупив глаза в пол. Он хотел возразить, но пока повременил, ожидая, что скажет царь дальше.
- Ты поступаешь в школу жрецов и останешься на услужение богам в храме.
Ибрагим после этих слов вскинул на него удивленный взгляд.
- Но мой царь. Я не знатного рода.
- Твое происхождение - не проблема. Ты обладаешь всеми внешними данными, чтобы занять хорошее место при храме. Более того, Акки дал тебе хорошее образование. Я бы очень хотел, чтобы ты, впоследствии, стал эном. Все в тебе для этого есть, кроме знатного происхождения. Но, как я и сказал, это не проблема. Первосвященник храма в Лагаше подготовит для тебя грамоты и рекомендации. Выучишь свою родословную наизусть.
Ибрагим глубоко вздохнул и опустился на колени, склонив голову перед царем. Глухим голосом, полным смирения и осознания безысходности своего нового положения, он проговорил:
- Я сделаю все, что ты скажешь, мой царь. Я готов... служить богам.
Урукагина улыбнулся и поднял его за плечи:
- Вот так, Ибрагим. Ты делаешь правильно. Но у меня вопрос: возможно, ты не хочешь? Ты можешь отказаться.
- Ты знаешь, Урукагина, что я не откажусь. И вы с Акки пользуетесь этим.
Ибрагим поднялся, поклонился и развернулся так резко, что полы его просторной накидки распахнулись, задев ноги царя, и быстро направился к двери. Но Урукагина не позволил ему уйти:
- Стой. Вернись.
Ибрагим повиновался.
- Ваша с Джаем любовь к Аксае и ваше состязание, начинают мешать общему делу, - поучительным тоном произнес Урукагина, - В чем ты хочешь сейчас упрекнуть меня, друг? В том, что я хочу отправить тебя вместе с ней? В чем я виноват? Ты же хочешь быть рядом с Аксаей? В качестве кого? В гареме евнухом?
Ибрагиму вдруг стало стыдно:
- Прости, царь. Я не подумал.
- Зато я о тебе подумал. Иди. Готовься к поездке.
Ибрагим неспешно вышел в сад, куда выходили окна покоев Аксаи и терраса, на которой она любила отдыхать. Он осторожно присел на скамью, стараясь не привлекать внимание. Его взгляд был прикован к террасе, откуда слышался легкий смех. Там, в тени виноградных лоз, сидела Аксая, окруженная мягкими подушками. Как только она заметила Ибрагима, то сразу отпустила свою гулам и осталась одна. Их взгляды встретились, и Ибрагим почувствовал, как снова вплывает в изумрудные воды ее глаз. Там, на самом дне, он увидел отражение своей собственной тоски и боли. Невозможность открыто любить Аксаю была не испытанием для Ибрагима, а глубокой пропастью, которую ему было не преодолеть. Но смотреть на нее ему никто не мог запретить! Ее черные волосы легкими волнами ложились на обнаженные плечи, которые напоминали его воспаленному воображению картины их недавней близости. Они молча смотрели друг на друга, ни словом, ни намеком не давая понять, как скучают по их встречам. Разве можно любить двоих, каждый раз задавалась этим вопросом Аксая? Значит, можно, потому что это с ней и происходило. Ветер играл с лепестками роз, создавая вокруг атмосферу нежности и меланхолии. В этом мгновении они были единственными, кто также, как двое влюбленных, чувствовал эту безмолвную боль и тоску.
Внезапно, взгляд Аксаи устремился куда-то поверх головы Ибрагима. Услышав легкий шорох, он медленно обернулся и увидел Джая. Тот стоял в стороне, заложив руки за спину, и наблюдал за их безмолвным диалогом. Его лицо, обычно непроницаемое, теперь выдавало внутреннюю борьбу. Джай видел глаза этих двоих, полные страсти и нежности и знал, что за этими взглядами скрываются глубокие чувства, но он сам не мог не ощутить укол ревности. Его сердце каждый раз сжималось от досады и зависти, когда он представлял, как эти двое наслаждаются в объятиях друг друга. Джай понимал своим разумом, что их связь будет вечной, и не мог разрушить ее своими желаниями. Вместо этого он стоял, наблюдая за ними, пытаясь найти в себе силы принять их любовь и отпустить свою ревность. Он должен был смирить себя ради Аксаи, ради себя, даже ради Ибрагима, ради всего, что предстоит им вместе сделать в будущем.