Таня только кивнула, домой возвращаться после вчерашнего не хотелось. Она вообще не знала, как теперь будет жить с братом под одной крышей.
У Оли была просторная кухня, красивые чашки – наперстки для кофе. И не какого-то там растворимого, а ароматного бразильского в зернах, которые Оля молола, а потом варила в турке. Кофе пришелся Татке по вкусу. А дома она пила только растворимый. И конфеты такие вкусные ела впервые. Она хотела даже сунуть пару конфет в карман, но они быстро таяли, да и стыдно было.
После кофепития они учили уроки в комнате Оли за большим круглым столом. Тогда же позвонила мама Тани.
– Тань, тебя мама! – крикнула Воробьева из коридора.
Почему-то у Тани пересохло во рту от предчувствия чего-то страшного.
Голос мамы плохое предчувствие подтвердил, он не выражал никаких эмоций, и это пугало еще больше.
– Приходи домой, твоего брата больше нет.
Трубка выскользнула из рук, и девочка ринулась к входной двери, забыв сумку с книгами и тетрадями у подруги.
– Таня, что случилось? – крикнула та ей вслед.
Но Таня уже бежала, сломя голову, наперегонки с ветром, домой. «Он умер, он умер», – в голове молоточками стучали слова, отдаваясь болью в висках. Ведь несмотря ни на что, девочка брата любила, как любят младшие сестры старших и умных братьев. Она всегда хотела быть немного на него похожей. Когда Сережа начал интересоваться боевыми искусствами, она пересмотрела все фильмы с Брюсом Ли, пытаясь постичь философию боя. Даже, когда он бил ее, она не презирала его, а только терпела. Да, брат не был идеальным, но кровь у них была одна. В детстве, если Татку кто-то обижал, она грозилась позвать Сережку. А тот иногда подходил к ней во дворе, трепал по волосам и спрашивал:
– Ну че, малая, тебя никто не обижает? – и вид у него был такой, словно он готов сейчас же ринуться в бой.
Татка смотрела с благоговением на старшего брата и небрежно бросала:
– Пусть только попробуют!
– Ай, молодца, сестренка, – и теперь уже она имела возможность «дать краба», признавая тем самым, что они на равных.
А еще позже, когда он совсем вырос, она не могла без слез слушать попсовую песенку, которую часто крутили по радио:
Но ты уже взрослый,
У нас в квартире другие пластинки,
Другие вопросы,
Твои девчонки как с картинки.
Теперь же его нет, и не будет уже никогда. Можно выбросить вещи, похоронить тело, но забыть Сережку невозможно.
«Что же ты наделал? Почему нам не удалось сохранить крепкую и дружную семью? И кто теперь виноват?»
Таня бежала, перепрыгивая через лужи. Она еще не знала, что семья заспалась окончательно, а мать нашла предсмертную записку брата в пустой пачке из-под сигарет. В ней было всего три слова: «Я – не он».
Сережа повесился в своей комнате, его обнаружила мать, когда пришла с работы. А когда Таня прибежала домой, тело уже забрали. И мать беззвучно плакала на кухне, не переставая курить.
– Мам, как так получилось? – Таня села напротив на жесткий табурет.
Людмила только пожала плечами, плакать она перестала и теперь равнодушно смотрела в окно.
– Это жизнь, – пробормотала женщина.
– Да нет, мам, в этом и наша вина есть тоже. Он же любил меня, мам, я виновата в том, что он стал чудовищем, – девочка попыталась обнять родительницу, утешая.
– Заткнись! Боже, как я вас всех ненавижу! В вас течет кровь этого ублюдка, поэтому вы и получились такими, – слова матери были полны такой жгучей ненависти, что Тата отпрянула от нее, как от удара.
Как же, наверное, она ненавидела отца, эта женщина с глазами больной собаки. Так отчаянно можно только ненавидеть или любить. Да Таня бы жизнь отдала, чтобы у них была нормальная полноценная семья, а эта женщина, которую минуту назад она считала самым близким человеком, смеет говорить так.
– Ты же любила отца, – растерянно прошептала девочка полуутвердительно-полувопросительно.
– Никогда не говори так! Я его ненавидела, презирала, терпела, но не любила. – Лицо Людмилы стало пунцовым от злости, она едва сдерживалась, чтобы не ударить эту глупую девчонку, которая ничего не знает о ее жизни. – Что ты знаешь о нем? А обо мне? Я всегда его ждала, всегда… Даже, когда он пил безбожно, или когда ходил на свои темные делишки, даже, когда бил меня. Я ждала, что когда-то все изменится и вернется на круги своя. Он станет тем же Пашкой, душой компании, который лучше всех играл на гитаре и пел Высоцкого. Но ничего не менялось. – Мать на минуту замолчала, затягиваясь сигаретой, не обращая внимания на Таню, которая обхватив себя руками, раскачивалась из стороны в сторону. – Я безумно его любила, мне кажется, что так и любить нельзя. Даже ненавидеть так невозможно. Когда за ним пришли менты, я валялась у них в ногах и умоляла не забирать его. Да я бы умерла без него. Даже детей я не так любила, как эту сволочь. Но они забрали его, правда, ненадолго. Кто-то замолвил за него словечко. И все по кругу: пьянки – разборки – ссоры –непонимание. И нужно было что-то решать, потому что, если бы так продолжалось дальше, я бы просто сошла с ума или бы «ушла», как твой брат.