Она так и сказала, выделяя интонационно словосочетание «твой брат». В этот момент для Тани все стало на свои места. Для Людмилы даже ненависть к отцу была сильнее любви к собственным детям. Она бы перешагнула через них, даже не заметив, если бы нужно было. Татка с ужасом слушала эту чужую женщину и не могла поверить в реальность происходящего. Может, это очередной кошмар? Но это был не сон. Мать продолжала, она отчаянно бросала слова, особо не волнуясь за состояние собеседника. А Татка хотела заткнуть уши, только бы не слышать ее безразличного голоса.
– Если говорить правду, то Паша не умер и не сгнил на нарах, к моему сожалению. Он стал авторитетом и пожелал вычеркнуть меня из своей жизни. Нет, все-таки Сережа очень похож на него, как и ты. Не думай, я тебя родила, вырастила, и дальше мы будем как-то жить вместе, но любить больше никого я не смогу. У меня с левой стороны все выжжено. Веришь, я даже боли не чувствую, только ненависть, разрушительную и испепеляющую.
Она налила себе воды из-под крана и выпила. Таткина мама для своего возраста выглядела неплохо, даже несмотря на волосы с легкой проседью и морщинки на лице. У нее была девчоночья фигура и со спины их с дочерью частенько путали. Вот только у Тани глаза были живые, васильковые, с надеждой взирающие на мир. А у Людмилы, как у слепого человека. Иногда казалось, что она смотрит и не видит, столько боли плескалось на дне ее глаз. И цвета они были голубоватого, арктического, наверное, такие глаза были у Кая, когда он выкладывал из кубиков слово «вечность». Безразличные, холодные, неживые глаза. Она никогда не улыбалась. Эта женщина больше не могла любить или надеяться. Эта женщина исчерпала себя до дна, не осталось ни эмоций, ни переживаний.
Так моя подружка получила вместо матери куклу со стеклянными глазами. Так родные люди становятся чужими. Так разбиваются первые юношеские надежды и мечты. Так в один день становятся взрослыми, понимая, что детство закончилось окончательно и бесповоротно, и здесь каждый сам за себя.
...Чай остыл в кружке. Подруга замолчала. А за окном уже сгустились сумерки. Разговор окончен. Скоро я уйду, а она так и будет сидеть на кухне, не зажигая свет, смотреть на огни вдалеке. И вспоминать, вспоминать, вспоминать…
Часть вторая (от первого лица)
Слушая наше дыхание,
Я слушаю наше дыхание
Я раньше и не думал, что у нас
На двоих одно лишь дыхание.
Наутилус Помпилиус, «Дыхание»
В то время я находилась далеко от дома, так как для меня путь в сотню километров измерялся тысячами. Я не видела мать два месяца и была безмерно счастлива. Больше не нужно делать вид, сталкиваясь на кухне, что мы не чужие люди. После того разговора мы друг от друга отдалились настолько, что стена, которую мы так усердно выстроили, больше напоминала Великую китайскую.
Тем летом я поступила в институт. Все сложилось удачно. Я поселилась в общежитии. Нельзя было не заметить облегчение в глазах матери. Все правильно – мы должны жить врозь.
Меня поселили с Аннушкой, неугомонной второкурсницей из села. Её волосы были огненно-рыжими, на лице разбросаны задорные веснушки, которыми она гордилась, а глаза зеленые-презеленые. Аннушка часто смеялась, была общительной и доброй. Соседка по комнате безумно любила роман «Мастер и Маргарита» Булгакова, сравнивая себя с главной героиней – Маргаритой.