Я знаю о тебе немного. Но что так болит у тебя внутри, что гложет так, что ты не признаешься в этом даже себе?
Не говорю главных слов, потому что ты не хочешь их слушать. А я не привыкла бросать слова на ветер. Я помню твои тёплые руки, серые холодные глаза, вечное упрямство и умение подчинять. А ты любил кого-то? Так чтобы, просыпаясь, думать о человеке, проклиная все обстоятельства на свете. Любить, ловить каждое слово, улыбку, жест, так жадно, словно завтра тебя может не быть. Когда-то это случится и с тобой.
Прощай, Фюрер.
Я дочитала и облегченно вздохнула, пытка взглядом закончилась.
– Я поверил, – удовлетворенно протянул он.
– Тварь, бесчувственная тварь! Да она каждую ночь ревет и повторяет твоё имя. А ты поверил! – не выдержав, выпалила я, разозлившись.
Стараясь не смотреть на него, поднялась со скамейки и зашагала в сторону университета.
– Согласен! – вдруг раздался отчаянный голос за моей спиной.
От удивления даже обернулась, чтобы взглянуть на него.
– Я ей верю, но ничего не чувствую. Может быть, только избранным даровано это знание. – Он был серьёзен, только его глаза уже не были холодными и безразличными. Он говорил правду. Парень не знал того, о чем писала Аннушка. Для него это только слова. А для моей подруги – таинство.
Лева – почему-то я вспомнила его имя – стоял в двух шагах от меня. Волосы растрепаны, пальто расстегнуто, а глаза....
Я поняла Аннушку. Но развернулась и ушла, не промолвив ни слова. Он умеет разделять и властвовать, произносить торжественные речи, но не умеет понимать и чувствовать, у него эмоции и чувства словно атрофированы. Или он их сам себе отрезал за ненадобностью.
Тогда я ещё не знала, что Лева – болезнь Аннушки. Это грипп с осложнениями. Она каждый день писала письма и просила меня передать ему. А я не говорила, что ему плевать. Да подруга и сама подозревала об этом. И письма в порыве отчаяния летели в мусорное ведро.
В середине ноября зарядили морозы. Но дожди прекратились, пошел первый пушистый снежок.
Я решила вытащить соседку развеяться, ведь раньше она была компанейской, а теперь стала затворницей, сидит до глубокой ночи костюмы шьет да слёзы льет. Так и с ума сойти можно. И на плеере одна и та же песня по кругу – Плач Еремии «Она»…
Разве могла Аннушка влюбиться в этого парня с замашками диктатора и взглядом волка?
Мы пошли в кино. Показывали какую-то абсолютно неудачную комедию. На дневном сеансе было мало людей, да и мы больше скучали, чем смеялись. Попкорн был уже съеден, а чувство не ловкости не пропадало.
– Зря пришли, – с разочарованием сказала я.
Но Аннушка улыбнулась. Впервые за этот период сумасшедшей любви. Ее зелёные глаза блестят и, кажется, что она светится изнутри.
Однако стоило мне обернуться, все стало на свои места. А я-то уже обрадовалась таким разительным переменам. За моей спиной стоял Лева. Он тоже улыбался и излучал дружелюбие.
Сегодня парень вообще выглядел необычным, каким-то... домашним, что ли. На нем свитер с чужого плеча, пальто нараспашку, на щеках румянец, волосы растрепаны, словно он гнался за кем-то, но теперь замер как вкопанный возле нас.
«О нет, нужно срочно уводить отсюда Аннушку!»
Но было поздно. Подруга уже тянулась к нему, как тянется к солнцу цветок. Она не знала, глупая, что солнце бывает не только теплым, но и обжигающим. Девушка звонко рассмеялась и, заправив за ухо рыжий локон, смущенно пробормотала:
– Привет, Лёв. Мы тут с Татой на фильм ходили. Может, ты хочешь выпить с нами кофе?
Лева молчал и смотрел на меня. Я не поняла его взгляда и решила, что пора вытаскивать подругу из западни.
– Аннушка, мы ещё хотели джинсы мне посмотреть, в магазинчике на первом этаже распродажа.
Я ведь думала, что эта дура мне подыграет, она же обожает шопинг, но Аннушка словно и не слышала меня. У неё весь мир сузился до лица парня.