– Тань, у меня все внутри оборвалось. Не получилось из меня примерного мужа, отца, добытчика. Я старался, честно.
Я пыталась не смотреть на него. Он продолжал рассказ.
Вначале родился Сережка. Мила с горем пополам окончила институт. Но по специальности так никогда и не работала. Линько потерял нелюбимую, но хорошо оплачиваемую работу, на которую его по протекции устроил тесть. С тех пор тихое семейное счастье закончилось. Мужчина сломался и запил. Дальше – больше. Родилась я. Пришлось как-то выживать. И тогда все пути назад были отрезаны. Он постепенно превращался в чудовище, оправдывая себя избитой фразой: «Не мы такие – жизнь такая». А Мила беззвучно плакала в подушку, ждала его дома и любила. Мужчина стал ненавидеть её заботу, запах и даже близость с ней ему опротивела. И он напивался до чертиков, снимал шлюх, даже иногда поколачивал её.
Его голос, такой холодный, спокойный, врезался в мозг, как раскаленный гвоздь. Словно это было не с ним, словно это был не он. Переболело, прошло... Я пыталась понять: почему для кого-то прошлое остаётся в прошлом, каким бы плохим оно не было, а для кого-то прошлое шагает под руку с настоящим.
– У неё была красивая улыбка, ты просто не видела свою мать, какой её знал когда-то я. У тебя её глаза. Она была тогда немного наивной, читала наизусть Есенина и рисовала какие-то пейзажики в тетради. Я ей тогда стихотворение сочинил, хотел покорить. Мила расплакалась от моего рифмоплетства. «Розы – слезы» срифмовал. И ведь хранила же этот листок с моим творением. – Отец со всей силы стукнул ладонью по рулю.
Я слушала и слышала откровения этого чужого мужчины, но не воспринимала.
Он теперь успешен, хорошо упакован, может позволить иметь любую девицу моего возраста. Это его жизнь. И нам нет места в ней.
– Пап, ты счастлив? – задала я вопрос, впервые за столько лет произнеся забытое «папа».
Он обернулся и пристально посмотрел мне в глаза. Догадайся, мол, сама...
А я знала ответ. Только знал ли он его?
Лариса пребывала в недоумении:
– Ну ты даёшь, Татка! Откуда ты знаешь Пашу?
Я пожала плечами, а она поспешила к машине. Никакого желания встречаться с отцом у меня больше не было. Ни-ко-гда.
После этого я позвонила матери.
– Мам, я видела отца. Он узнал меня.
Тишина.
– Мам, я приеду на праздники. У тебя все хорошо?
– Приезжай.
– Мам, как ты там?
– Нормально.
– Пока.
– Пока.
Гудки…
Дневник, которого не существует
Как родные люди становятся чужими? Сегодня ты доверчиво смотришь человеку в глаза, знаешь, что он пьёт чай без сахара и, когда улыбается, на щеках у него появляются ямочки. Ты доверяешь ему всего себя целиком, со всеми достоинствами, недостатками, тараканами. И он любит тебя и принимает любого. А однажды просыпаешься и чувствуешь: что-то не так. С надеждой заглядываешь в родные глаза, а они уже чужие. И больше ничего не связывает вас таких разных, да и не могло связывать – бес попутал. А, оказывается, так изначально было задумано – подарить тебе родного человека, а потом выстроить непроходимую стену между вами.
Я помню, как мать говорила об отце, но отец относился к ней по-другому.
Он все помнил. От орехового цвета волос до любимой песни. Он знал, когда она грустит, а когда счастлива. Почему же он ушёл? Почему не удержал, просто ушёл?
Он сказал мне: «Чужими становятся постепенно, а кажется – в один миг. Родными становятся годами, проходят сквозь огонь и воду. Чужим не нужны испытания, у них ничего в груди не екает. Они улыбаются и расходятся. И никакими силами ты не остановишь процесс распада, если родной человек смотрит на тебя как на прохожего».
Так мои родители стали чужими и все полетело к чертям. И можно винить кого угодно в смерти брата, ненависти матери, разрушенной семье. Но собрать все по кусочкам невозможно. Иногда что-то исчезает, ускользает от нас и мы не в силах его остановить, задержать. Множество «если бы»... Я всегда говорю: если бы... Что было бы, если бы... А было бы что-нибудь? Какая жизнь была бы тогда? Какие были бы мы в ней? Да и были бы вообще?