Алла (заметки между строк жизни)
Я не признавала полутонов, недомолвок, и прочих «недо» и «полу»... Как у Высоцкого, который звучал во времена моего взросления из каждого окна. «Я не люблю когда наполовину...»
Нет, это не максимализм в чистом виде. Все или ничего. Так вот, мне нужно все. Что я и пыталась донести до каждого из окружающих меня людей с детства. Если я видела, что мама улыбается, мне хотелось, чтобы она была счастлива, я несла какую-то чушь, шутила, делала ей приятное. Если соседка Люся, вечно страдающая от неразделенной любви стенала на тяжелую судьбу, я совершала ей какую-то пакость или дерзила. Поделом! Повзрослев, своим принципам я не изменила и того же требовала от окружающих.
– Характер у тебя тяжёлый... – вздыхал отец.
– Я просто получаю все, что хочу, не довольствуясь крохами. Я эгоистичная и своенравная, – закончила его мысль я.
Меня это не беспокоило. Никогда. Даже помогало в жизни. Я сразу отделяла зерна от плевел. Не сказать, что у меня не было проблем, родители со мной мучились, но по натуре своей являлись гуманистами, поэтому стойко выносили фортели дочери. Потом они признавались, что думали: перерасту, исправлюсь. А я не исправилась...
Я не нашла себя среди этих многочисленных глаголов условного наклонения. Сходил бы, купил бы, любил бы... Никаких условий, только действие. Если я дружила, то дружила насмерть, и пусть попробуют что-то сказать о моём друге. Если я ненавидела, то этот человек становился злейшим врагом, пока моя ненависть не исчерпывала себя. Со временем это проходило, но перед этим я выворачивалась наизнанку, отдаваясь своей ненависти без остатка. У меня не существовало понятия «навсегда». У меня было «сейчас и до конца».
Потом я долго приходила в себя, рефлексировала, становилась апатичной, равнодушной. Это был период восстановления, я ставила себе табу на всякого рода эмоции и чувства.
Я погружалась в круговорот с таким рвением и энтузиазмом, превращаясь в пыль, а потом с трудом возвращалась обратно, собирая себя по крупицам. Иногда я думала, что состою из точек, мелких чёрных точек. Большинство состоит из запятых, многоточий, вопросительных знаков, а я из точек, незыблемых как скала. Я перегораю, распадаюсь, а где-то сверху, от старания высунув кончик языка, маленькая девочка, девочка-озорница рисует меня снова, расставляя точку за точкой.
Все это я рассказала ему, запинаясь от волнения и тревоги. Задыхаясь от ещё незнакомого мне чувства, но лёгкий ветерок уже подхватил меня, оторвал от земли и закружил. Все или ничего. Я выбираю все.
На этом Ксюшина жизнь закончилась. Дмитрий называл её «Аллочка» так нежно и любя, что она решила стать ею. Схожесть с сестрой определила её судьбу.
– Дрянь! – мать в отчаянии отвесила оплеуху теперь уже нерадивой дочери. – Твоя сестра тоже связалась с ним. Спроси, спроси, чем это кончилось.
Ксюша не боялась, она, в силу своей юности и неискушённости, считала, что правда на её стороне.
– Она разбилась на машине, мам, всего лишь, а не то, что ты себе навыдумывала.
– Все равно. Ее нельзя назвать примерной дочерью. Ты же была светом в окошке, а сейчас стала такой же.
– Получается так. Я его люблю и буду с ним, не смотря ни на что, даже если для этого мне предстоит стать Аллой, – уверенно сказала Ксюша, смотря матери прямо в глаза.
– Ксюша, что же ты делаешь, девочка? В этой жизни важно оставаться собой, а не играть роли, даже ради самого великого и светлого чувства, – изрекла мать. Впоследствии девушка не раз вспоминала ее слова.
Так Ксюша вышла замуж, так для неё самым дорогим человеком на свете стала умершая сестра. В фотоальбомах знакомые лица. Ксюша, порядком повзрослевшая, муж и мальчик с непривычным именем, которым хотела назвать сына Алла. Ах да, в семейном фотоальбоме наряду с членами семьи встречаются её фото. На них она улыбалась беззаботно и непринужденно. Она любила фотографироваться «на память», поэтому, наверное, её нельзя было забыть. Дмитрий и не пытался, для него Ксюша являлась воплощением Аллы. И девушка верила ему, была несчастлива, но исправно отзывалась на её имя.