– Испугалась?
Только теперь Инна обратила внимание на парня, стоящего перед ней, скрестив руки. Пацаном того нельзя было назвать. Пол-лица занимал безобразный шрам, изуродовав молочную нежную кожу, на которой пробивался пушок. Когда-то он был ребенком. Нет, она не почувствовала отвращение или брезгливости, рассматривая его лицо. Вначале ощутила укол жалости. За что его так? А потом разозлилась на себя. Тоже мне сестра милосердия! Не нужна ему твоя подачка в виде жалости. Ему бы повернуть время вспять.
– Я – Инна, – вырвалось у нее.
И осеклась, вспомнив, что уже давно не говорила никому своего настоящего имени. А сейчас захотелось сказать. Ему не хотелось врать. Он и так видел и слышал достаточно лжи.
– Ну заходи, Инна, – хмыкнул тот и исчез внутри дома.
Его плечи были непропорционально широкими, а руки весели плетьми. Он был выше ее на голову, но походка – неровной, нервной, словно бессознательно хотел казаться меньше, поэтому втягивал голову в плечи. Хромота тоже присутствовала, о которой говорил его дядя, но девушка на нее не обратила особого внимания.
– Могу чаю предложить. Водку ты вряд ли будешь.
Девушка прошла в комнату и увидела огромный круглый стол и лампу с абажуром, ее родители любили устраивать традиционные чаепития за таким же столом на даче. Парень убрал со стола стакан и полную бутылку водки. Видимо, до ее прихода он собирался пить.
– Я буду чай, спасибо, – попыталась улыбнуться Инна.
Он кивнул и пошел ставить чайник. Инна опустилась на стул. Это было тяжелее, чем она думала. Ей казалось, что каждая клеточка в теле напряжена и было невыносимо трудно говорить, дышать, улыбаться…
Странный дом, словно нежилой или вымерший. Везде идеальный порядок, на стенах не висят фотографии с розовощеким карапузом, которые так любят размещать матери. В углу старенький телевизор, на диване ни морщинки на подстилке, на стене висит ковер, шторы плотно задернуты, поэтому в комнате царит полумрак. Рядом с телевизором небольшое трюмо, больше в комнате нет ничего, что как-то могло рассказать об его обитателях. Да и тишина была здесь какой-то нереальной, словно Инна попала в другой мир.
Парень вернулся с чашками, чайником и заваркой. После принес сахарницу и галетное печенье. Делал все на автомате, словно с детства принимал гостей, и ритуал знал на уровне безусловных рефлексов.
– Зачем ты пришла? – закончив разливать кипяток в чашки, спросил он, глядя на девушку в упор.
Она умела притворяться, это было частью ее профессии. Но под этим жестким взглядом, не хотелось врать. Поэтому Инна отпила чаю и неопределенно пожала плечами.
– Меня Саша зовут. Спасибо, что не врешь. А то дядя с мамой стараются вытащить меня, мне их даже жалко становится.
Инна понимающе кивнула, но раны бередить не стала, поэтому спросила о другом.
– У вас действительно хорошая библиотека?
Саша улыбнулся краешком губ.
– Да, еще дед собирал. Я в детстве запирался на чердаке и читал, читал… А потом мечтал. Когда-то я любил мечтать.
– Я тоже когда-то… мечтала.
Их взгляды встретились, словно говоря о том, что нельзя выразить словами.
– Там, в детстве, на чердаке, мечталось по-особенному. В мечтах я был отчаянным пиратом или храбрым воином. Тогда казалось все возможным. Позже мне хотелось быть героем из книги, где просто расставить точки над «і», умереть за правду, любить до смерти, за друзьями идти в огонь и воду и точно знать, где черное, а где белое. Наверное, все мы немного романтики. Для нас война – это подвиги и слава. Мальчишки…
Инна не смотрела на него, рассматривая кружку в своих дрожащих пальцах. И вдруг отчаянно выпалила на одном дыхании, не выдержав напряжения:
– К сожалению, я знаю, что есть другая война… Война с собой, со своей душой… Когда тело уже кажется чужим и ненужным, а душу пристроить некуда и ты воюешь, пытаясь поддерживать равновесие. Между тем, чего уже нет и тем, чего в избытке, и оно всегда останется не востребованным. На этой войне нет цинковых гробов, но на ней гибнут люди не реже, а то и чаще, чем на фронте.
Саша полоснул по Инне взглядом и промолвил:
– Все мы шли с твердым убеждением сражаться до конца. Вот только умирать оказалось легче, чем найти силы бороться за жизнь. Я открываю глаза утром и молюсь, даже не зная молитвы, но уже веря в бога. Когда попал в госпиталь, кричу: «Мамке, сестрички, письмо черкните. Мол, жив – здоров, скоро в отпуск приеду». Они крутят пальцем у виска.