Я не хочу об этом говорить… У каждого своя война… – Он обессилено уронил голову на руки.
– Я пришла за книгой. Дай мне ее, я уйду. – Инна решительно встала из-за стола, решив наплевать на договоренность. Здесь она бессильна.
– Ты пришла ко мне. Останься, пожалуйста, – глухо пробормотал парень, не поднимая головы.
Может, он догадался. Может, знал изначально. Это уже было неважно. Инна знала одно, если Саша тонет, то она обязательно протянет ему руку. И к черту заповедь: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих»! Пусть он потянет ее вместе с собой на дно.
Осталась… Теребила нервно край льняной скатерти. Что тут скажешь? Так неловко ей никогда не было. Саша не поднимал головы; и в комнате было так тихо, что хотелось выть и рвать на себе волосы от этой угнетающей тишины.
– Не молчи, мне страшно, – призналась неожиданно она, почему-то осипшим голосом.
Он поднял голову и уставился на стол.
– Что сейчас кажется тебе самым значимым? – задал вопрос просто так, лишь бы что-то сказать.
– В данный момент, это неожиданные выходные и уют моей небольшой съемной квартирки. Еще люблю дождь, почему-то наблюдать из своего уютного мирка за ним особенно хорошо.
– Ты могла бы отказаться от всего этого в один миг? – взгляд сосредоточился на ее лице, парень спрашивал всерьез.
– Не знаю, не думала об этом.
– Значит, нет. У меня была девушка, она хотела отдать жизнь за меня. Правда, правда… И она отдала бы… может быть… когда-то… Но я ушел и вернулся живым трупом. А ей нужно было идти дальше, а я остался, застрял… – Саша махнул рукой. – К чему я это все говорю… Не обещай никогда ничего, не бросай зря слова на ветер… Нет смысла… А то, что сегодня кажется значимым, завтра может превратиться в пыль…
Девушка кивнула. Он говорил сумбурно, нелогично, но ей казалось, что она запомнит каждое его слово и не раз, в мыслях, будет возвращаться к этому странному разговору.
После они долго смотрели в глаза друг другу, пытаясь рассмотреть, узнать что-то, о чем привыкли молчать.
– Спасибо, что пришла.
– Я не уйду, не проси, – внезапно жестко произнесла Инна, решительно приблизившись к нему.
Саша поднял на нее уставшие глаза и слабо улыбнулся:
– Ты красивая.
Она наклонилась и поцеловала его в бритую макушку. Он на миг замер, даже дышать перестал.
– Только без жалости, – процедил сквозь зубы Саша. И внезапно крепко сжал ее руку.
Их взгляды встретились, она восхитилась его силой и мужеством, а он нашел в них свое отражение не искаженное реальностью. Там парень увидел себя, Сашку, простого двадцатилетнего парня, коих тысячи.
– Я не буду нежен, – только пробормотал он, как бы предупреждая, торопливо снимая с нее платье.
Инна улыбнулась, кивнув. Почему-то она не чувствовала себя посторонним наблюдателем, ее тело не казалось ей чужим. Впервые девушка стала собой, чтобы превратиться в струну, натянутую тетиву или оголенный нерв. Только бы чувствовать этого мужчину так близко и глубоко. Сливаясь с ним в древний танец страсти, движения в котором заучены наизусть не одним поколением людей. Этот танец был неистовым и беспощадным. Иногда он напоминал борьбу двух бушующих стихий. Но в конце все же вспыхивал синим пламенем, заживо погребая под собой двоих, оставляя после себя привкус блаженства.
У нее на коже отпечатки его рук и губ. Он тяжело дышит, отвернувшись к стене. Внезапно Инна засмеялась и запела свою любимую песню Окуджавы, старательно выводя: «…надежды маленький оркестрик под управлением любви…»
Он подхватил, и они запели в два голоса:
И командиры все охрипли,
Когда командовал людьми
Надежды маленький оркестрик
под управлением любви.
Почему-то они боялись смотреть в глаза друг другу. Когда допели, наступило мучительное молчание.
– У нас Митька в отряде хорошо на гитаре играл. Он нас вечерами развлекал песнями, но эту больше всего любили. Когда он погиб, его гитару хотели матери отправить, а я ее себе оставил… Играть не умею… Митьку живым вспоминаю… он добрый был, веселый… единственный сын, отрада для матери. Все письма ей писал, шутил, мол, живем как на курорте. А сам подорвался на растяжке.