– Почему я не могу уехать с Таней? Она моя невеста и ваша дочь.
– Именно поэтому она останется здесь. Ей лишняя информация о нашей сфере деятельности не нужна. В Киеве серьезные дела мутят. Серьезные люди стоят. Она может пострадать, а мне бы этого не хотелось.
Лева кивнул. Сложно отобразить всю гамму чувств, которая охватила его. Уныние, безысходность, грусть, злость… Но важнее было то чувство, которое он испытывал по отношению к Тане. Он любил и хотел ее уберечь. И, конечно же, как любой другой человек побаивался «серьезных людей», «серьезных дел»…
Лева уехал. Ушел после работы (он параллельно работал в какой-то фирме), и для Тани исчез бесследно. Почему-то еще долго вспоминался его дежурный поцелуй перед уходом и ее просьба:
– Возвращайся скорей!
И он ушел скрепя сердце.
Была у него такая примета – никогда не оглядываться и не возвращаться назад. Наверное, когда он в детстве убегал на вокзал и провожал поезда на стареньком перроне, она и сложилась. Поезда возвращались, но уже с другими пассажирами, судьбами, багажом.
Нужен ли он другим? Не лучше ли остаться тем же в воспоминаниях и на фотографиях?..
..
Эпилог
Чёрные птицы
«Возвращайся, ты слишком далеко…»
По радио в который раз крутили эту песню. Надюша выучила ее наизусть и напивала себе под нос, когда делала уроки, не понимая смысла композиции. А Таня понимала и от того ходила, как в воду опущенная. Когда же ей удастся забыть о нем?
Пусть он трижды мерзавец и лжец. Но когда забыть невозможно, ожидание становится смыслом жизни. Она вставала с мыслью о нем и засыпала, с замиранием сердца прислушиваясь к шагам на лестнице. Чтобы броситься ему навстречу со всех ног. Скучала. Надеялась. Молчала. Терпела. Не выдержала только один раз и поделилась с близкой подругой своими переживаниями.
...Он вернется? Вернется же?
– Мамуль, ты опять грустишь? – дернула ее за рукав дочка.
Татка стояла, не мигая, смотрела в окно.
– Нет, я не грущу. Все хорошо.
Как хорошо, что у нее есть своя собственная Надежда, у которой Левин взгляд и маленькие ручки. А еще ямочки на щеках и на носике чуть заметные веснушки. Она любит рисовать и устраивать концерты для «своих». «Свои» – это мама, бабушка Люда, дедушка Паша, тетя Лара и трехлетний Юрка, которого девочка покровительственно называла «малявкой». Она была артисткой и выдумщицей, их Надюша.
Об отце она спросила лишь однажды, но Таня быстро отвлекла ее. Потом она объяснит дочке, расскажет…
Иногда Татка уставала ждать. Вроде бы само ожидание не утомляло, свернувшись клубочком, как маленький котенок, посапывало где-то в районе сердца. Но когда девушка делала вздох, этот пушистый комок превращался в липкий и мерзкий ком из смеси страха, грусти и отчаяния. Она не знала к кому обратиться, рассказать, кому позвонить и в отчаянии прокричать в трубку: «Пусть вернется! Вернется, пожалуйста, вернется… Близкие люди всегда возвращаются…»
– Близкие люди никогда не возвращаются! – Конечно, она позвонила матери и та опровергла все ее теории и надежды. – Тань, ты не маленькая! Он не вернется, как не вернулся твой отец. Сначала я ненавидела, но верила в его возвращение. А теперь… ничего не чувствую. Словно и не было тех лет. Может, приснилось?
– Мам, я тебя огорчу… Были, но теперь все в прошлом, – голос предательски дрогнул: – Не вернется?
Мама долго молчала, а потом пробормотала несвязно:
– Ничему жизнь тебя не учит. Уехал он, забыл о вас, может, у него новая семья уже есть.
– Мама, не надо… – Все их разговоры заканчивались тем же: причитаниями Людмилы Владимировны по поводу Таткиной наивности и неприспособленности к взрослой жизни.
Но Татка не считала себя наивной. Она знала и верила, что иначе быть не может.
Звонил отец, на заднем фоне ревел Юрка, и слышны были безуспешные попытки Ларисы успокоить сына. Семейная идиллия. Таня горько усмехнулась.
– Этот твой охламон возвращается. Встречай его с распростертыми объятьями, сил моих больше нет… Любит он тебя, Танюша. Любит… А, значит, ты будешь счастлива. И Надюша, главное Надюша… – голос его сорвался на крик то ли от переполнявших эмоций, то ли в попытке перекричать громкоголосого сына.