На матери лица не было. Она прошипела как змея:
– Ты превратился в этого ублюдка, Линько. На нары хочешь? Таня, не смотри на меня так. Я ненавижу и проклинаю каждый день, проведенный с вашим отцом.
Тогда в первый раз Татка услышала правду из уст матери и поняла, что весь их дом пропитан злостью и презрением друг к другу.
Мать опустилась на колени и зарыдала в голос. Сережа замер и как сумасшедший, глядя в одну точку, начал твердить одно и то же:
– Лучше бы ты сдохла.
Таня бросилась на кухню за водой. Родительницу удалось успокоить и уложить спать. Сережа немного придя в себя, ушел в свою комнату и не выходил из нее. Девочка решила сходить в душ. В зеркале, рассматривая свою шею, заметила красный след и с тоской подумала о том, что в школу будет носить свитера с высоким горлом. А после решила пойти проветриться, хотела побыть одна и все обдумать.
Маленький городок, в котором проживала Тата, я знала не понаслышке, сама гостила там часто у тети. Поэтому мне легко было представить, как насквозь промокшая Татка бредет вдоль набережной, засунув руки в карманы и думая о своём. Река застыла в своём безмолвии, даже дождь перестал накрапывать, казалось, природа притаилась. Она дошла до пустынной пристани, раньше сюда причаливали катера, а теперь только рыбаки ловили рыбу.
Девочка закричала, её крик исходил из недр души, он вырывался наружу, освобождая от страха, от глупых надежд и иллюзий, от всепоглощающей ненависти на дне чёрных зрачков, от сковывающего ужаса. Жизнь казалась нелепой и глупой шуткой человека, который никогда не умел ни шутить, ни смеяться.
Дождь внезапно закончился, а Таня звонко расхохоталась.
Домой возвращаться не хотелось, и она бродила по улицам, пока её не заметил Виктор, проезжая мимо.
– Эй, соседка, садись, подвезу, – он притормозил и, приоткрыв дверь, посмотрел на девочку, улыбаясь своей фирменной улыбкой. И Тане почему-то показалось, что так улыбаться Виктор может только ей. Эх, почему же принцев нельзя заставить любить, притянув за уши?! Как бы ей этого хотелось. Она часто представляла их вместе. Как бы они чудесно смотрелись!
Он жгучий брюнет, высокий, спортивного телосложения в модном костюме ждёт её в ресторане с букетом роз. Она спешит к нему вся разодетая, «дыша духами и туманами». Конечно, опаздывает, как и положено девушке. Он дарит ей цветы и какое-нибудь украшение, она в знак благодарности обворожительно улыбается и говорит:
– Спасибо, милый.
Он смотрит на неё влюбленными глазами.
– Все для тебя, любимая.
– Эй, соседка, ты уснула, что ли? Садись!
Таня мгновенно вынырнула из грёз. Кажется, она насмотрелась голливудских мелодрам.
– Здрасте, – смущенно пробормотала, нырнув в салон дорогой иномарки.
Всю дорогу они болтали о пустяках и смеялись. Девочка млела от взгляда и улыбки мужчины.
Утром в квартире стояла какая-то непривычная тишина, и по комнатам гулял сквозняк. Видимо, кто-то открыл на ночь в кухне окно. Словно и нежилой это дом был вовсе, а перевалочный пункт между прошлым и будущим.
Тата съела бутерброд, выпила какао, натянула джинсы и свитер с высоким горлом, который, кстати, терпеть не могла. Наспех побросала книги и тетради в сумку, и ушла в школу. Тогда она не знала, что ночью между матерью и Сережей состоялся решающий разбор полетов.
– Почему ты её ненавидишь? – Людмила выглядела неважно: волосы с лёгкой проседью собраны в пучок, бледное лицо, мешки под глазами, руки слегка дрожат, в одной – зажата сигарета. Она курит нервно и жадно, будто не курила целую вечность, и теперь хочет наверстать упущенное.
Зачем она тогда связалась с этим разгильдяем, рубахой-парнем Пашкой Линько? И пусть он лучше всех играл на гитаре в общежитии во время совместных пьянок бессмертного Высоцкого. Его голос с хрипотцой был далёк от великого барда, но как он пел! С надрывом, с изломом выводил Пашка каждое слово, и душа рвалась на части.
И, улыбаясь, мне ломали крылья,
Мой хрип порой похожим был на вой,
И я немел от боли и бессилья
И лишь шептал: «Спасибо, что живой».