Когда молодой мужчина, впрочем, не слишком молодой, тридцать с небольшим, вышел к Уайатту и застенчиво, почти по-детски улыбнулся, протягивая руку… у Уайатта закружилась голова, словно у ковбоя из «Лонг Брэнч», которому сразу стало слишком хорошо.
— Не хотел вас обидеть, — сказал молодой человек. — Но я так долго ждал этой минуты.
Мальчик (Уайатт мог думать о нем только как о мальчике) стоял напротив Эрпа, ростом в те же шесть с небольшим футов, что и он сам. У него были волосы песочного цвета и большие темно-голубые глаза, пронзительные, как лезвия ножей. Высокие и острые скулы, словно у апача, широкий и мощный подбородок. Чисто выбритый, и с этой знакомой легкой серостью кожи, которая была у его отца от туберкулеза, но у Джонни это была кожа игрока, слишком долго сидящего в прокуренных помещениях, а не легочника.
И, боже мой, его безупречная одежда — хорошо пошитая, достойная «Севиль Роу». Черт, в Лондон он, что ли, ездил за этой одеждой и этой отутюженной желтой рубашкой? Мальчишка так хорошо разузнал все про своего отца или эта любовь к пастельным тонам у него в крови?
Джон Холидэй, доктор стоматологии, стоял перед ним, словно, пока Уайатт не видел, настало второе пришествие и Христос воскресил этого старого мерзавца.
Только вот Док никогда не выглядел таким здоровым. В этом возрасте ему оставалось жить еще пару лет, и весил он тогда килограммов пятьдесят пять, а в этом пареньке было под восемьдесят, и от него исходил дух здоровья, явственно показывающий, что это создание реально и это сын, а не отец.
Да, и еще у него нет длинных усов. Уайатт никогда не видел Дока безусым.
Рука Джонни Холидэя повисла в воздухе и улыбка начала пропадать с его лица, когда Уайатт наконец-то схватил его за руку и от души пожал ее.
— Приношу извинения, — сказал он. — Я подумал, что передо мной призрак.
Это, похоже, обрадовало Джонни, который ухмыльнулся, глянув на Текс, стоявшую рядом с ним, а затем на Бэта, стоявшего рядом с Уайаттом.
— Мистер Мастерсон говорил мне, что я — вылитый папа, — сказал он. И голос, точно Дока, мягкий второй тенор, только без этого южного растягивания слов. — Я видел мало его изображений, спасибо маме. Но такую реакцию встречаю впервые.
Уайатт вздохнул, слегка улыбнувшись.
— У меня за всю мою жизнь было два хороших друга, мистер Холидэй. Вот этот так называемый репортер, стоящий рядом со мной, и твой покойный отец. Увидеть перед собой его образ вполне достаточно для старого человека, чтобы замешкаться.
Парень просиял.
— Для меня будет большой честью, если вы станете называть меня Джонни, как все мои друзья.
— С удовольствием, Джонни. А меня зовут Уайатт.
— Да, я… о… я знаю о вас и ваше имя, сэр. Я надеюсь, что когда-нибудь, в не столь далеком будущем, вы сможете рассказать мне побольше о моем отце.
— Это был самый храбрый человек из всех, каких я знал, — сказал Уайатт. — Или, может, самый безрассудный. Долгая история.
— Хорошо… Уайатт, — сказал Джонни. Его глаза сияли.
— Еще, — продолжал Уайатт, показав большим пальцем на Бэта, — не оказывай слишком много чести этому журналисту, называя его «мистер». Если тебе интересно, его полное имя — Бартоломью.
— Да-а-а… — удивленно протянул Джонни. — А думал, что Уильям…
— Бэт — вполне нормально, сынок, — вмешался Бэт с улыбкой, слегка искаженной раздражением.
Текс нежно взяла Джонни за руку.
— Я чувствую, этот клуб рискует стать чисто мужским, запретным для девушек… В любом случае, мне надо подняться наверх и начать готовиться к следующему шоу.
Джонни кивнул и погладил ее руку.
— Как вам дом?
— Упакован.
— Проблемы?
— Нет. Ни единого признака твоих… новых друзей.
Он кивнул.
— Луи не должен впускать их, но эти парни умеют найти свой ход.
Бэт с Уайаттом переглянулись, но промолчали.
Помахав рукой, словно маленькая девочка, Текс пошла к лифту, покачивая бедрами. Это было достаточно приятное зрелище, но Уайатт подумал, что она слегка перебарщивает.
Джонни снова перевел взгляд на Уайатта и махнул рукой в сторону столовой.
— Что-нибудь хотите, джентльмены? Кухня работает всю ночь.
— Возможно, Бартоломью хочет съесть жареный кострец или расправиться с кастрюлей супа. Но я не буду, благодарю.
Бэт отмахнулся.
— Сынок, вечером я привел его к Ректору, а потом — к Джеку Дунстану. Он все еще в шоке от того, насколько сильные мира сего страстно удовлетворяют свою потребность в пропитании.
— Он всегда так с тобой разговаривает, Джонни? Вся эта писательская ерунда? — спросил Уайатт, показав большим пальцем на своего друга.