— Как это я? — удивился Ориф. — Видишь, не зли…
Тахир, отлично спружинив и оттолкнувшись на мягкой почве, кинулся ему в ноги. Успев сгруппироваться, ударил плечом в колени, Ориф охнул и повалился вперед, уронив пистолет Тахир сзади, подхватывая пистолет, второй рукой придавил знакомца, тот начал вырываться, тогда ударил рукоятью по кадыку на вывернутой шее, поросшей черной шерстью.
Скорее всего не рассчитал, — Ориф задергался, захрипел, что-то лопоча, как рыба на песке, — не мог вдохнуть. Судороги уже так корчили его тело, что прятаться за ним от второго боевика стало бесполезно. Откатился, всадил две пули в нужную сторону. Боевик засел за мраморными столбиками, невредимый и прекрасно вооруженный: дал длинную очередь из мелкого автомата (скорее всего «узи»), и фонтанчики прелых листьев, взбиваемые пулями, почти вплотную докатились до Тахира.
Он решил идти в атаку — пополз к боевику: сквозь чащу решеток, кустов и памятников тот не мог быстро определить, куда делся Тахир. Ориф умирал — тело еще сотрясалось мелкой дрожью, изо рта ползла розовая пена, от удушья язык прокусил, как водится. Но боевик принял неожиданное решение — бросил гранату. Стукнувшись об Орифа, стальная болванка отскочила к могиле отца и бабахнула. Осколки не достали Тахира, взрывная волна немного приподняла и швырнула на гранитную глыбу спиной, так что от удара затылком потерял сознание.
Пнули по скуле, еще раз — пришлось открыть глаза. Его опять подтащили к Орифу — к изорванной мясной каше, сочащейся кровью и дымящей обугленными тряпками.
— Орел, — говорили над ним, — ты своего же уложил!
— Мамой клянусь, — объяснял второй, — он уже мертвый был! А этого отпускать нельзя, самого же пристрелят.
— Ладно, Ориф гнида был, пусть мне аллах простит за правду о покойнике, — сказал первый. — Но ты могилу потревожил, покойник и тебе, и мне мстить будет.
Тахира приподняли, до хруста завернули руки за спину и захватили несколькими мотками скотча, плотного, крепкого — не порвать. То, что увидел, потрясло: граната рванула прямо на могиле, оставив глубокую воронку. Он присмотрелся и убедился, что до захоронения взрыв достал — какие-то тряпки торчали из земли на дне воронки.
— Вам не жить, — сказал двум мужикам.
— Ладно, тут мы виноваты, сам знаю, — сказал пожилой казах, видимо, пришедший на звук взрыва. — Зачем дергался? Крови твоей на фиг не надо. Вины за тобой не знаю. Братан твой нам задолжал, отдай две дискеты и разошлись. Клянусь, сейчас муллу приведу, могилу восстановлю, молитву прочту. Забудем. За Орифа я не в обиде. Идет?
Тахир молча глядел на него. Казаху стало нехорошо, он не привык, чтобы так на него смотрели.
— Ты плохой еще от взрыва, — объяснил себе и другим. — Тащите его в дом, там говорить будем. Убедительно.
Его попробовали вести, но ноги зашиб при взрыве, не мог идти. Тогда сшибли с ног, закинули на лодыжки петлю из сыромятного ремня и проворно потащили к аллее. За пять минут, показавшихся адом, Тахир чудом уберег глаза, а лицо разодрал в кровь, набил шишек дюжину. Но боль и удары неожиданно помогли отойти от взрыва: начал нормально слышать, ощутил руки и ноги.
На аллее молодой боевик, тот, что бросил гранату, русский, взвалил его на плечи, дотащил до здания и бросил не стараясь смягчить падение, на порог столярки. Здесь вдоль стен штабелями лежали гробы, за столом в центре сидело несколько мужиков.
Старший, тоже пожилой, седой, в щеголеватом (на казахский манер) черном костюме приказал:
— Ставьте гроб на стол.
Несколько парней молча выполнили приказ, тут же, догадавшись о замысле, подняли с пола связанного Тахира и уложили в гроб. Старший наклонился над ним, поглядел. Взял початую бутылку водки и полил на лицо. Немилосердно защипало, жидкость попала в рот, в глаза, Тахир вертелся, уворачиваясь. Мужики дружно заржали.
— Очухался, — констатировал старший. — Всю историю ты знаешь. Говори, где дискеты. Или похороню живого.
Судя по всему, он любил театр. Тахир театр терпеть не мог. Молчал.
— Молчать глупо, — пустился в объяснения собеседник. — ты молчишь, нам плевать. Тебя похороним. Пойдем к Рашидке, скажем, что ты мертв, потому что не отдал обещанное. Он заплачет. А зачем нам слезы? Мы его жену возьмем, я знаю, что в Чилик спрятал. Я и там ее возьму, красивую, знатную, холеную. Она мне ноги по вечерам мыть будет. Я об нее руки вытирать буду, у нее кожа чистая, сгодится. А Рашидка продаст квартиру, продаст вещи, займет и наскребет сто тысяч. Я возьму, но долг за ним останется. Рабом моим будет, служить будет.