Хороня мусульманина, от вертикального ствола могилы делают боковой подкоп, в который сажают покойника. Тахир должен был туда, к отцу, залезть. Уже не стараясь быть бесшумным, он выбил еще две доски и протиснулся в щель под гробом. Места было очень мало, холодный и твердый труп отца невозможно было сдвинуть, казалось, он из камня. Тахир вылез по пояс, застрял, не находя себе места вовне гроба. Стал пинать и отжимать труп, стараясь хотя бы лица не касаться. Сверху послышались глухие выстрелы — гроб задергался и заерзал под пулями, в любой миг и его могли достать. Труп упал на него сверху, Тахир стал протискиваться под ним, тоже заворачиваясь калачиком. Получилось — стук пуль звучал рядом, вокруг, но он оставался невредимым. В пещерке отца было немного воздуха, он даже смог отдышаться. Сильно пахло специфическими благовониями, каким-то веществом, которым бальзамируют в моргах, и отчетливо — трупной сладостью. Изо рта отца, на который наткнулся рукой, вытекла слизь с омерзительным ароматом. Тут же и тело задергалось, принимая на себя пули. Тахир вдавился в землю, сжимаясь, стараясь весь укрыться под ним. Удалось. Стрельбу прекратили. Он решил считать до тысячи, а потом пробиваться наверх. Ощупал у отца спину — насчитал в твердом и холодном теле пять дырок от пуль. Отец спас ему жизнь — вот так вышло.
Теперь он больше всего боялся задохнуться, сам не замечая, ускорял счет, вслух, сбиваясь и сглатывая буквы: сосемнадцать… соомнадцать… содвацать… соцатьтри…
А рука нащупала какой-то отдельный, твердый и узкий предмет. Это был кинжал, кто-то вспомнил о родовой традиции рода Нугмановых (лет сто пятьдесят назад их предок бы знаменитым военачальником, успешно грабил и убивал казахов и китайцев). Тахир благоговейно взял оружие, поднес к губам. «Предки помогают мне», — сказал вслух.
И начал пробиваться, не сразу вверх — над ними земля была плотной, непотревоженной, и как раз сверху могли оказаться глыбы памятников, готовых обрушиться на голову пробивающегося. Он копал сперва к гробу, затем наверх над гробом… Пять минут или час минуло — не знал, задыхался, руки наливались свинцом, во рту першило от попавшей земли, но ни на секунду не останавливался. И когда лезвие пробилось наружу, он почувствовал себя заново родившимся.
Вылез — вокруг никого. Заровнял дыру, отполз в сторону, в глухие заросли. Достал из куртки пачку и зажигалку и закурил — это была лучшая сигарета в его жизни.
Минут через двадцать он вернулся к могиле, — убийцы и сами постарались вернуть ей первоначальный вид, ему осталось немного подправить. Он поцеловал землю, холмик над телом за то, что выпустила. Пошел по краю кладбища вдоль ограды. По пути нашел ржавую лопату.
У здания никого не было, сзади подобрался к двери столярной, прислушался, заглянул — их не было. Пошел на второй этаж. В мастерских цветочных ни женщин, ни боевиков не обнаружил. В кабинете завкадрами тоже. А вот у директора кто-то был. В секретарской у окна дежурил караульный. Так и не заметил Тахира, пока тот не зажал ему ладонью рот, а второй рукой перерезал горло. Резал глубоко, наверняка, так что лезвие заскрежетало о кости шейных позвонков. Опустил труп, стараясь не замазаться фонтанирующей кровью. Заметил на поясе две гранаты. В замочную скважину глянул — сидело человек десять: и седой, и казах, и боевик, осквернивший могилу отца. Сдернул чеки с гранат, выждал пять секунд (опасно — но он не мог рисковать, давая им шанс) и забросил гранаты в кабинет. Отпрянул за угол, вжался в нишу — хилое здание могло и обвалиться. Грохнули с неуловимой паузой два взрыва. Он взял в руку кинжал и распахнул двери. Все, кроме седого, были мертвы. Старший — вероятно, ослепший, из глазниц текла кровь, — шел на Тахира, кашляя и спотыкаясь. Правая рука оторвана по плечо.
— Это я пришел, Тахир! — крикнул ему Тахир, желая, чтобы тот знал, от кого пришла смерть.
Старший заверещал и бросился к нему. Тахир ударил его в грудь ножом — конец уперся в толстую кость грудины, вылетел из руки. Калека удачно оттолкнул Тахира, попытался дойти до двери в коридор. Тахир взял ржавую лопату и сзади ударил, наискось, ребром штыка по голове, — калека дернулся, но не упал. Тахир ударил сильнее, с оттяжкой, ощерясь от ненависти и усилия, — голова лопнула пополам, тело рухнуло навзничь. Смотреть на него было невозможно.