А ведь ему нравилась песня. А вторая, прозвучавшая следом, вообще попала в точку, в его ожиданье, его надежду, его воспоминанья…
— Спасибо, — пробурчал Тахир репродуктору, пошел дальше, точно зная, какие песни последуют. И угадал — зашелся криком «Чингиз-хан».
Пошел ко второй полноводной речке. Здесь, на берегу его тащил на плечах Сашка с пика Пионера. А когда-то, уйдя из секции бокса, Сашка сильно завидовал Тахиру, уехавшему в горы. И решил отправиться путешествовать сам, в одиночку — с Алма-Атинского озера до турбазы «Алма-Тау». Это сто с лишним километров, но пацана расстояния не смущали. Прихвастнуть хотелось. И заблудился, неделю шлялся промеж хребтов, озер, скал, лугов. Пища быстро кончилась, тогда он сперва возненавидел горы, а потом проникся трепетом к ним. Так Тахиру потом рассказывал. Что, когда стал молить горы спасти его, попались заросли черной рябины, пожевал, затем кусты смородины с высохшими ягодами, — он набрал пол-рюкзака и брел дальше. И, ночуя в пещере, наткнулся на мумие. Огромные потеки на стене, слитки в пуд весом, от старого, почти черного, до совсем свежих желто-коричневых наростов. Он слепил лепешки из ягод с мумие, чтобы не так горько, и пошел, уже сильный, худой, воспрявший духом. И через пару дней с вершины увидел серое пятно смога над Алма-Атой. Кричал, плакал, молился на той вершинке. После этого целиком ушел в горные дела и приключения. Здесь, на турбазе, у Сашки был тайник с мумие, еще спасительным. Тайник находился у той речки, под грудой камней. Никто, кроме Тахира, о нем не знал.
Он нашел эту груду валунов, отвалил самый большой. Прутиком поковырял в норе, проверяя на наличие змей и прочей пакости. Засунул руку и вытащил пакет из брезента, обмотанный целлофаном. От нескольких килограммов зелья остались крохи — несколько бурых комков. Рассмотрел комочек — на краях остались следы зубов. Кто-то, какая-то сволочь жрала его и Сашки мумие прямо здесь. Он ссыпал остатки себе в карман, пакет прятать не стал, бросил. По камням перепрыгнул обратно через прозрачно-черную стремнину. На снежных обшлагах берега у самой воды чернели подмокшие отпечатки ног. Босых ног. Крупные следы.
Тахира зазнобило, огляделся — темень уже, ничего не разглядеть, лишь колеблющиеся тени вокруг, каждая смертельно похожа на притаившегося маньяка. Выдержал секунду, легко обнажив из кобуры «стечкина». Отдышался и послушал шорохи. Пошел скорым шагом к замурованной домине.
Солдаты не спешили его впускать, он кричал, немного опасаясь, что на шум приманит врага. Матерился, а сверху несся хохот. Наконец сбросили клубок лестницы. Запутавшись, размоталась лишь до половины, пришлось ему карабкаться по грубой кладке, цепляться за небольшие выступы. Ухватился за веревки, на руках подтянулся, полез — ввалился в комнату. И сразу дал по морде Мурату.
— Что, нормально впустить не мог? — спросил зло.
— Да пошел ты, — объяснился Мурат: он и напарник были мертвецки пьяны.
Своего горючего у них быть не могло. Тахир прошел к своему рюкзаку, пошарил внутри — парни выпили его спирт, литровую флягу.
— Ты не дергайся, — предупредил из угла вялым голоском Гена. — Видишь, завшивели мы тут. А у тебя с собой должно быть. Раз не предложил за встречу и новую разлуку, сами решили взять.
Гена сидел на корточках у раскаленной железной печурки. В печке трещали еловые дрова, потрескивая угольками на бетонный пол. Гена был в изжеванных трусах, держал под рукой укороченный «калашников». Его одежда сушилась, испуская едкий пар, на коленцах дымохода, вылезшего в дырку потолочную.
— Ладно, замяли, — кивнул Тахир, — мне хоть оставили?
— На столе, — Мурат подал кружку.
Тахир проглотил спирт, поморщился — развести поленились.
Мурат, хоть и косился на него, потирая морду, скоро отошел, успокоился. Скинул одежду, повесив рядом с Генкиной, лег ничком на топчан и захрапел. Над голым волосатым задом кружились мухи. Гена уютно грелся у печки, посматривая на Тахира.
— Эй, паря, с утра уходишь? — спросил вдруг.