— Старый пердун, ничего не сечешь? — крикнул птице Тахир.
Противоположные скалы из серых становились черными. В ущелье уже давно поселилась тьма, и оттуда мгла дышала холодом. Что делать, Тахир так и не решил. Достал из рюкзака пакет с лекарствами, заглотнул пару таблеток тонизирующих, потому что заснуть — означало умереть. Поставил на винтовку ночной оптический искатель. Ему кололи задницу и спину сухие колючки, в глазах рябило от усталости, чуток жарило в голове. Вялость наваливалась, хитрая, хищная, губительная, как бесплотный вампир, как присосавшийся к глазам длинными сухими губами призрак. И ягоды не бодрили. Расковырял болячки на лице, еще те, кладбищенские, чтобы чувствовать боль, слизывал языком со свежих усов кровь. А на лбу засохла и легко отодралась кровь Альпиниста. Действие таблеток ощущал странно, будто вместо бензодрола вкатил себе шприц с «варевом». Тахир пробовал кое-что и по молодости в армии, и особенно часто — в Карабахе и Чечне. Там это спасало от тоски. Иногда от страха.
Чудились или делались непонятными шорохи, стуки, чьи-то шаги. Вдруг в оптический прицел нашел на карнизе извивающийся шнурок — змея ползла, выискивая камни потеплее. Тахир выстрелил и размозжил гадюке плоскую голову. Шнурок еще долго подергивался, постепенно свешиваясь в пропасть, пока не свалился в черноту окончательно. Завтра будет пожива для беркута. Если лисы раньше не подберут. Лисиц за эти дни Тахир встретил очень много, — и вообще последние годы зверье размножилось и осмелело, — получив такого вожака, как двуногий зверь Черный Альпинист.
— Сволочи, найдется вам управа, — шепнул им Тахир.
Выползала к центру неба луна, по мере исчезновения диска солнца ночная красотка наливалась мертвенно-желтым светом, с зелено-красными разводами на бутербродном полукруге — лакомство для крыс…
— О, Аллах, ты всемогущ, ты дал мне возможность карать моих врагов. Не примеривай на этот раз на меня белый халат и чалму. Я еще пригожусь, — с трудом подбирая слова, Тахир пытался сотворить молитву.
— Ну как, слышит тебя Аллах? — спросили у него знакомым насмешливым голосом.
— Меня слышит. Тебя — нет, — раздраженно ответил Тахир.
— Здесь другие боги, Таха. Поверь мне, я же знаю, о чем говорю.
— Это ты, Сашка? — спросил Тахир.
— Чего спрашиваешь, сам знаешь.
— Зачем пришел? Мне некогда, маньяка вашего поджидаю.
— Не спеши. Есть у тебя время для разговора. Я тебя тоже долго ждал. И думал, что никогда ты на Тянь-Шань не придешь.
Молчали.
— Может быть, про Марину пришел спросить? Ничего хорошего у нас не получилось. Есть сын, есть деньги, богатство, а она мужика на стороне нашла. Ты хоть помнишь ее?
— Да, иногда вспоминаю. Но спросить хочу о тебе. Как ты живешь, что ты решил, к чему пришел…
— А паршиво все у меня. Дураком оказался, дураком к Аллаху уйду, переучиваться. Или в мусульманском аду вариться.
— Скажи мне. Я сам так и не понял Ты убил меня? Или я сам свалился тогда?
Тахир долго не мог ничего сказать — жутко стало, но он догадывался, что настало время говорить начистоту, — другого времени и другого собеседника не будет.
— Как было, теперь и я не расскажу. Но я считал и сейчас считаю, что убил тебя. Я хотел убить, пошел и убил тебя, чтобы отомстить. За позор, за боль, за утрату любви. Кроме нее, я никого и никогда не буду любить, а ты тогда походя испоганил все. Навсегда.
— А ты сравнивал после, что ты потерял и что приобрел?
— Нет. Я пытался, но это не для меня занятие — сравнивать, взвешивать. Нет весов, гирек, я не торгаш. Я воин. Ты знаешь.
— Ладно, зайдем с этой стороны. Ты воин, ты говорил, что жаждешь воевать за справедливость. Убив меня, как ты сам сказал, ты пять лет воевал без передыху. Так? Защитил ты справедливость?
— Нет. Но я карал виновных.
— Тогда ты не воин. Воин защищает дом, семью, людей, а не убивает во исполнение приговора. Ты палач.
— Да. Что-то я напутал, сам понял, понял, что стал палачом. За меня решают, кто достоин смерти, а меня посылают убивать.
— А решать может лишь Бог. И если ты палач, ты проклят. И твоим Аллахом, и людьми. Справедливых войн не бывает, — ты видел справедливые войны?
— Наверное, нет.
— Их не бывает. И справедливых приговоров не бывает. Никто из людей не вправе выносить приговоры. А палачи — это проклятые люди. Что дало тебе твое дело?
— Я тебе всегда говорил, Сашка, я в демагогии не силен. Есть страна, есть суд, есть мои командиры. Им решать, где я воюю.
— Нет той страны. Другая страна, и натравляет она тебя, пса, на новых врагов. И ты уже рвешь и умерщвляешь всех подряд. Да или нет? Мне скучно повторять, реши, и я уйду.