Был понедельник, два часа ночи. «Лучший отдых» немного поутих и угомонился, Гарри помогал Мигелю, своему бармену, убираться за прилавком и пополнять запасы пива и ликера. Формально «кантина» уже закрылась, хотя любого, кто захотел бы выпить в это время ночи, могли обслужить в пищеблоке рядом.
Однако многие продолжали сидеть в темноте, переговариваясь с соседом по столику или молча. Эти парни не относились к числу тех, кого можно было заставить уйти. Гарри и не пытался. Они исчезали в ночи тогда, когда сами считали нужным.
Пищеблок и бар разделяла только дверь. Объявление на двери со стороны пищеблока гласило, что бар уже закрыт, но саму дверь в «кантину» пока никто не запирал. Тут Гарри услышал, как дверь открылась, поднял голову и увидел, что в бар входят двое мужчин. Оба белые. Один высокий, лет немного за сорок, с седеющими волосами и рубцом под правым глазом. На нем была синяя рубашка, синяя куртка и джинсы, немного длинноватые. В остальном ничем не примечательный тип.
Другой мужчина был почти столь же высок, как его спутник, но неприлично тучен, его огромный живот свисал и раскачивался на ходу. Его тело было непропорционально длине ног, коротких и слегка кривоватых. Лицо его было совершенно круглым и очень бледным, но черты изысканными. Зеленые глаза, обрамленные длинными темными ресницами; тонкий, прямой нос; большой рот с чувственными темными губами, больше напоминавшими женские. Но это легкое подобие традиционным понятиям красоты в один миг уничтожалось его подбородком и опухшей, раздувшейся шеей. Шея заворачивалась на воротник его рубашки, фиолетовая и багрово-красная, как напоминание о кишках, запрятанных в брюхе. Гарри вспомнился старый морж, которого он однажды видел в зверинце, огромное животное выворачивалось и надувалось в агонии. Этот мужчина, напротив, был далек от могилы. Он передвигался со странной для таких габаритов легкостью, словно скользил по усыпанному ореховой шелухой полу «кантины». Хотя кондиционер и работал на пределе возможности, рубашка Гарри вся вымокла от пота, у этого же человека лицо оставалось совершенно сухим, а его белая рубашка и серый жакет, казалось, вообще не знали, что такое пот. Мужчина уже начинал лысеть, но коротко подстриженные остатки волос отливали черным блеском. Гарри как загипнотизированный смотрел на этого мужчину — сочетание своеобразной красоты и вопиющего уродства, непотребной толщины и противоречащего ей изящества.
— Эй, мы закрыты, — окликнул их Гарри, когда наваждение прошло.
Толстый мужчина замер, его правая нога зависла над полом. Гарри внезапно оказался лицом к лицу с ним. Но прежде чем Гарри сумел разглядеть его, толстяк оказался уже слева, потом справа, опять слева и опять справа, все время шепча на языке, которого Гарри не понимал: какой-то набор шипящих и случайных резких согласных. Их точного значения Гарри не знал, но смысл ему был ясен.
— Прочь с моей дороги. Прочь с дороги, не то пожалеешь.
Лицо незнакомца расплывалось белым пятном, тело металось из стороны в сторону, а голос настойчиво пульсировал в голове Гарри, который ощутил подкатывающую к горлу тошноту. Он хотел, чтобы все это кончилось. Почему никто не вмешивался? Где Мигель?
Гарри с усилием протянул руку, чтобы ухватиться за стойку бара.
И движение вокруг него внезапно прекратилось.
Толстый стоял уже там, где его впервые увидел Гарри, у бара, его спутник — сзади. И оба смотрели на Гарри и слегка улыбались заговорщицки, как посвященные в тайну, которую только они и Гарри теперь разделяли.
— Прочь с дороги.
В дальнем углу Гарри увидел поднятую руку: это был Октавио, мексиканец, опекавший шлюх и прикарманивавший часть их дохода в обмен на свою опеку. В свою очередь Октавио делился с Гарри. Но его проблемы не касались Гарри. Он кивнул и вернулся к работе. Закончил отмывать следы пролитого пива, затем осторожно проскользнул в небольшую ванную комнату за баром и, закрыв стульчак, успел посидеть какое-то время, пытаясь унять дрожь в руках, прежде чем его неудержимо вырвало в раковину.
Когда он вернулся в «кантину», толстяк и его спутник уже ушли. Только Октавио поджидал его. Выглядел он ненамного лучше, чем Гарри.
— Ты в порядке?
Гарри сглотнул. Он все еще ощущал во рту желчь.
— Лучше мы это забудем.
— Думаю, ты прав.
Октавио жестом показал на бутылку бренди на верхней полке за стойкой. Гарри взял бутылку и вылил содержимое в стакан. Мексиканец положил двадцатку на стойку.
— И тебе не помешает.
Гарри налил и себе стакан, стараясь держать руку твердо.
— Тут была девка, — начал Октавио. — Не местная. Черная мексиканка.
— Помню, — сказал Гарри. — Она была здесь сегодня вечером. Новенькая. Я решил, что твоя.
— Она не вернется, — сказал Октавио.
Гарри поднес стакан к губам, но обнаружил, что ему не выпить содержимое. Вкус желчи возвращался. Девчонка сказала, что ее зовут Вера. Мало кто из этих женщин пользовался настоящим именем для работы. Гарри разговаривал с нею раз или два. Да и видел ее, возможно, раза три, не больше. Она казалась довольно приятной для шлюхи.
— О'кей, — сказал Гарри.
— О'кей, — повторил Октавио.
Так она и исчезла, эта девчонка.
В мотеле «Спайхоул» постояльцы занимали только три номера. В первом о чем-то спорила молодая пара, направлявшаяся в Мексику. В соседнем номере мужчина, не снимая куртки, сидел на кровати, наблюдая мексиканское игровое шоу. Он оплатил за комнату наличными и теперь отдыхал в этом затерянном в пустыне мотеле, наблюдая, как пары обнимают друг друга, когда выигрывают призы.
В последний номер из занятых вселилась одинокая путница. Она была молода, ей едва исполнилось двадцать. В «Лучшем отдыхе у Гарри» ее звали Верой, но те, кто искал ее, знали ее как Серету. Ни одно из имен не было настоящим, но для нее больше не имело значения, как ее называют. У нее не осталось ни семьи, ни того, кто бы мог о ней позаботиться. Когда-то она посылала деньги домой матери в Хуарес, чтобы пополнить тот скудный заработок, который мать получала за свою работу.