– Чьи слова ты повторяешь? – спросил я взволнованный до глубины души.
– Я повторяю те слова, что подсказали мне скорбь страдания и страх за мой город, – резко ответил монах. – Не я, смиренный инок Геннадий, говорю это, но Дух Святой речет моими устами.
Геннадий огляделся по сторонам и заметил серых рыбок в пруду; мы вспугнули их, и теперь они тревожно метались в мутной воде.
– Судный день близок! – вскричал монах, указывая на рыб левой рукой. – И в день тот рыбы сии станут от страха и ужаса красными, как кровь, – и тогда даже неверующие уверуют! Пусть это будет знамением! И если ты тогда не умрешь, то увидишь эту картину. Сам Всевышний, всемилостивейший наш Господь говорит моими устами.
Геннадий произнес это так страстно и убежденно, что я не мог ему не поверить. Потом он устал и замолчал. Когда послушник ушел, я оделся и сказал:
– Отец мой, как ты только что слышал, я согрешил и совершил преступление. Я спал с греческой женщиной и лишил ее невинности. Могу ли я как-то загладить свою вину, обвенчавшись с этой женщиной, хотя у меня уже есть супруга во Флоренции, с которой я вступил в законный брак и связан клятвами, произнесенными в латинском храме?
Монах задумался. В глазах у него появился блеск, сразу выдавший в смиренном иноке бывшего политика. Наконец Геннадий сказал:
– Папа и его кардиналы так страшно поносили и преследовали нашу церковь, наших патриархов, да и наш символ веры, что с моей стороны не будет грехом сделать что-то назло латинянам. Насколько это в моих силах, конечно… После сегодняшнего крещения твой прежний брак теряет силу. Я объявляю его недействительным, ибо мы находимся в таком тяжелом положении, что у нас нет даже настоящего патриарха, который мог бы совершить это, есть лишь отступник, Георгий Маммас, да падет проклятие на его голову. Приходи сюда с этой женщиной, я обвенчаю вас в этих святых стенах – и вы станете мужем и женой.
Поколебавшись, я сказал:
– Это деликатное дело, которое нужно держать в тайне. Возможно, ты ее даже знаешь. Если ты нас обвенчаешь, на тебя обрушится гнев могущественного вельможи.
Монах ответил:
– На все – воля Божья. Грех необходимо искупить. А какой же отец может быть таким негодяем, чтобы помешать своей дочери вернуться на стезю добродетели? Мне ли трепетать перед вельможами и архонтами, если я не убоялся самого императора?
Геннадий предполагал, что я соблазнил дочь какого-нибудь симпатизирующего латинянам придворного, и потому обрадовался моей просьбе. Обещал сохранить все в тайне, если я приду к нему с этой женщиной прямо сегодня вечером. Я не настолько хорошо знаю обычаи греческой церкви, чтобы понять, будет ли такое венчание иметь хоть какую-то силу. Но оно имело силу для моего сердца.
Обрадованный, я поспешил в свой дом возле порта. Предчувствие меня не обмануло. Она была там. Велела принести из монастыря сундук со своими вещами и попереставляла все так, что дома нельзя было узнать. И еще приказала Мануилу выскрести в моих комнатах пол.
– Господин мой, – смиренно проговорил Мануил, выжимая мокрую тряпку, с которой стекала грязная вода, – я как раз хотел отправиться разыскивать тебя. Эта своевольная женщина действительно собирается поселиться здесь и перевернуть . Все с ног на голову? У меня разболелись колени и ломит спину. Разве плохо нам было без женщины в доме?
– Она останется здесь, – ответил я. – Никому не говори об этом ни слова. Если соседи начнут любопытствовать, скажи, что это латинянка, подруга хозяина дома, и что она будет тут жить, пока не кончится осада.
– Ты хорошо подумал, господин– мой? – осторожно спросил Мануил. – Легче посадить женщину себе на шею, чем потом отделаться от нее. – И хитро добавил: – Она рылась в твоих книгах и бумагах.
Я не стал тратить времени на пререкания и разгоряченный, с юношеской легкостью взбежал по лестнице. Анна оделась как простая греческая женщина, но лицо, кожа и вся фигура выдавали ее истинное происхождение.
– Почему ты бежал, почему так запыхался? – спросила она, прикидываясь испуганной. – Надеюсь, не собираешься выгонять меня из дома, как грозил Мануил. Это – злой, себялюбивый старик, который сам не знает, что ему надо, – Анна виновато оглядела комнату, в которой царил страшный беспорядок, и торопливо добавила: – К тому же тут было грязно. Если ты дашь мне денег, я куплю для этих комнат новые ткани. Ну, и не может же человек твоего положения спать на таком жалком тюфяке.