«А ведь не изменилось только одно», — подумал Ирвинг. — «Женщинам, как тогда, так и сейчас, от меня нужны только деньги. Но тогда это было более откровенно, более прямолинейно. Более честно».
— Я ее не брал, — опережая Крэка, произнес Ирвинг. — Твою… инкунабулу. Серебряный кодекс этот. Честное слово.
— Я знаю, — кивнул Крэк. И добавил серьезно:
— Она сама тебя выбрала. Эта книга — с характером. Она все еще у тебя?
— Я дал ее Карлу почитать, — ответил Ирвинг.
— Кто это — Карл?
— Глава таможни Новгородской области, — сказал Ирвинг. — Он живет в замке Быка.
— Давно ты отдал ему книгу?
— Дня три назад.
Крэк покачал головой. Затем дружески улыбнулся и сказал:
— Трое косоглазых прячутся в проеме вон той арки. Пиэрса — у среднего.
— Спасибо, — сказал Ирвинг.
Крэк подмигнул ему и исчез.
Время снова задышало. Клубы дыма зашевелились. Заплясали язычки пламени на догорающих лианах. Ирвинг прижал к плечу винтовку. Он вгляделся в темноту арки сквозь инфракрасный прицел. Крэк не ошибся — желтомордых было трое. В руках у среднего мохнатился клубок чернильной тьмы. Пустота обвивала его щупальцами, похожими на хвостики кляксы. Двое других поддерживали симбионта. После двух мощных залпов он все еще находился в трансе.
Ирвинг открыл глаза. Вокруг было светло. Он поднялся с постели, такой уютной и чистой. Ирвинг увидел себя в зеркале. Он привык спать обнаженным, и сейчас на нем тоже была только пуля. В давние времена пулю носили на шее как оберег. Ведь зачем тому, у кого уже есть пуля, еще одна? С тех пор появилось много других способов убийства на расстоянии, но традиция осталась. Пулю, что сейчас висела на шее Ирвинга, он сам когда-то выковырял из своей ноги.
Только теперь пуля была оправлена в серебро — свинец раздражает кожу. Да и потертый шнурок сменила плоская серебряная цепочка.
Ирвинг задумчиво разглядывал свое отражение. Похлопал себя по едва наметившемуся животу.
— Жирной свиньей, — пробормотал он. — Среди жирных свиней…
Ирвинг хлопнул Лену по обнаженной спине. По крепкому телу прошел гулкий стон.
— Да ну Винг, — пробормотала Лена недовольно.
— Иди мойся, — сказал Ирвинг. — Мы ведь еще в кино собирались.
Лена поднялась с кровати.
— Мы с тобой прямо как упыри, — заметила она и взяла с кресла полотенце и халатик. — Живем ночной жизнью.
— Я так мечтаю увидеть рассвет. Сто лет его не видел… — трагичным голосом произнес Ирвинг.
Лена засмеялась и ушла в душ. Ирвинг слушал, как шумит вода, и думал о том, что бухучет оказался проще, чем ему казалось. Если бы Лот позвонил сейчас, это было бы идеально.
Но брат не звонил. Вернулась Лена. Она быстренько растерлась полотенцем и надела свое любимое шелковое платье. Оно было все в разноцветных разводах и до того узкое, что в него приходилось влезать, извиваясь подобно змее, которая пытается втиснуться в свою сброшенную кожу. После чего Ирвинг оставил ее в комнате одну и пошел мыться сам. Но он ничем не рисковал. Накладных в номере не было.
Ирвинг спрятал их в своем флаере, который разместил на стоянке позади пансионата. Днем за оградой часто толпились любопытные боровичане. Большинство из них никогда не видело флаера. Тем более, боевого. Лот не стал снимать с него пулемет. Флаер выглядел весьма грозно, даже несмотря на зиявшие пустоты гнезд, в которых раньше крепились ракеты. Лот использовал их еще до того, как осел в Новгороде.
Ирвинг услышал, как Лена включила фен и принялась сушить волосы, напевая какую-то песню. Он приглушил воду и прислушался. Ему нравилось, как она пела. Это была одна из тех странных русских песен про закат и воинов в разведке, смысла которых Ирвинг не мог понять, как ни старался:
— Все это дым, конечно дым, но день и ночь душа страдает…
Карл появился в комнате. Он не входил в нее и не влезал в окно. Он проявился в воздухе, как сгусток тьмы, как Чеширский Кот. Карл обтер губы — ему казалось, что они у него в чем-то соленом и густом. Хотя Шмеллинг знал, что ему только так кажется, удержаться от жеста он не смог.
Карл открыл книгу и снова принялся внимательно ее рассматривать. Шмеллинг заметил два тоненьких штырька, оставшиеся от сломанной застежки. Это об них он и укололся. Тщательное изучение серебряных знаков на первой странице привело Карла к заключению, что хотя они и выглядят похожими на санскрит, запись представляет собой совершенно бессмысленный набор символов.