— Выгружайтесь, — командует он. — Станция конечная.
Конвоиры, ехавшие вместе с нами, подбадривают нас пинками, львиная часть коих достается на долю Вано, который своим сопротивлением разозлил их гораздо больше, чем я.
Оглядываюсь. Мы находимся во дворе, обнесенном высокой, в два человеческих роста, кирпичной стеной, возле большого двухэтажного особняка.
— Куда пялишься! — говорит мне тот, что с автоматом, слегонца добавляя прикладом по шее, так что в голове начинают названивать праздничные бубенчики.
— Оставь его пока, — распоряжается Вольдемар. — Все равно никому ничего не скажет. Давайте их внутрь.
Особняк построен совсем недавно. В него даже не завезли мебель и только-только закончили внутренние отделочные работы. Пахнет лаком и краской. Нас конвоируют в большую комнату, где без всяких церемоний опять швыряют на пол и пару раз пинают, для порядка.
— Ну, хватит, хватит, — опять миролюбиво говорит Вольдемар, — а то говорить не смогут.
Он садится на стоящий посреди комнаты фанерный ящик и некоторое время смотрит на нас. Четверо его прихлебателей стоят рядом с нами, готовые по первому сигналу броситься на наши поверженные тела.
— Зачем вы пришли к Серпокрылову?
Неизвестно к кому обращается Вольдемар, ко мне или к Вано, поэтому, как люди воспитанные, мы предпочитаем хранить молчание. Альварес — тот вообще лежит лицом вниз, без всяких признаков жизни, то ли на самом деле ему хорошо досталось, то ли решил, что легче косить под бездыханное тело.
— Слушай, Вован, — говорит тот, о котором я пытался вспомнить, где мог видеть его харю раньше. — А я ведь этого хмыря знаю. Это же мент. Гадом буду. Мы мента взяли!
— Что ты несешь, Хотабыч?
Хотабыч — услышав это погоняло, я вспомнил и человека. Гена Жуков, таковы его настоящее имя и фамилия. Мне даже приходилось его задерживать, когда он с дружками вымогал деньги у частных предпринимателей. С тех пор я его ни разу не видел.
Заявление Хотабыча, что я мент никого не радует. Видно, что они бы предпочли иметь дело с конкурирующей фирмой, нежели с милицией. Только Вольдемар пытается оставаться невозмутимым.
— Мы у него изъяли удостоверение и ксерокопию лицензии, — успокаивает он своих костоломов. — Про этого длинного не знаю, у него документов не было, а другой — частный сыщик Лысков.
— Точно Лысков. Капитан Лысков, — опять вспоминает Хотабыч.
— Когда ты с ним встречался?
— Да уж давно. Лет пять-семь назад, я думаю.
— Что, Лысков, не понравилось ментом-то быть? Частным сыщиком лучше? Башляют больше?
— Не в этом дело, — говорю я. — Пидриле одному, на тебя похожему, глаза на жопу натянул. Ну и выгнали.
— За пидрилу ты, Лысков, еще ответишь, — обещает Вольдемар. — Говори, на кого работаешь?
— Этого тебе лучше не знать. А то раньше смерти от страха подохнешь.
— А чё так?
— А вот так. Напросишься, увидишь.
— Если твой работодатель такой крутой, то чего ж он частного детектива нанял, а не сам разбираться стал?
— Потому-то и крутой, что он в кабинете сидит и по телефону базарит.
— Гонит он, Вован. Его тот мудак Жердецкий нанял, не иначе, — встревает Хотабыч. — Говорил я, хлопнуть его надо было и все дела.
Вот еще одно имечко, которое я совсем недавно ловил своими ушами. Жердецкий… Жердецкий… Кто же это такой? Это не про него ли сообщалось в криминальных новостях от Никиты Баландина-Христофорова из «Трех С». Когда мы с Альваресом сидели в кафе, и я рассказывал ему про смерть областного прокурора. Кажется это какой-то любитель живописи и коллекционер, которого ограбили. Интересный, однако, поворот событий. Они думают, что он наш клиент. Да широкий у этой компашки профиль, и по произведениям искусства они выступают, и по всему остальному.
— Скажи, как ты вышел на Серпокрылова? Кто тебе его сдал? — спрашивает Вольдемар.
Признаться, теперь я даже и не знаю, что и говорить. Может попробовать напугать, жаль только, что я не знаю имени законника, который дал архиепископу деньги.
— Вы взяли кое-что, что вам не принадлежит, — говорю я.
— С этим трудно не согласиться. Конкретнее.
— Прежде всего, я не знаю, никакого Жердецкого и никаких картин. Речь идет о деньгах. Сто тысячах евро, которые вы, с подачи вашего любезного Серпокрылова, и еще кой-кого, присвоили себе.
— Не фига себе, — присвистывает Хотабыч и смотрит на остальных. — Что это все означает, а Вован?
— Хрен его знает, — отнекивается Клюев.
— Это еще не все: за деньгами, которые вы присвоили, стоит один очень важный человек, — подливаю я масло в огонь. — Не завидую я вам, ребятки.