Это стало для Гоши сигналом к активному действию. Забыв о смертельной усталости и изнеможении, ощутив внезапный прилив неведомо откуда взявшихся у него сил, он одним прыжком перемахнул через преграждавшую ему путь зелёную изгородь, смял пару невысоких кустов, росших чуть далее, и, в несколько прыжков преодолев маленький лесок, окружавший чёрный дом и скрывавший его от чужих взоров, выскочил на берег реки.
Здесь он на мгновение приостановился и мельком оглянулся назад: нет ли погони? Но покрывавшая землю, будто толстым креповым покрывалом, тьма, ещё более сгущённая нависавшими сверху широкими разлапистыми ветвями деревьев, была так плотна и непроницаема, что различить там хоть что-нибудь не представлялось возможным: всё сливалось в одну сплошную тёмную массу, из которой нереально было вычленить что-то отдельное.
Тогда он прислушался – не достигнут ли его слуха звуки преследования? Но было тихо. Лишь вдалеке уже едва слышно раздавалось тонкое, словно обиженное повизгивание верного пса, настойчивые призывы которого, вероятно, не были услышаны его хозяевами, перешедшее затем в протяжный тоскливый вой, далеко и отчётливо разнёсшийся в разлитой вокруг мёртвой тишине. «Как по покойнику!» – подумал Гоша и, не озираясь больше назад, опрометью бросился прочь отсюда, по той самой дороге, по которой не так давно он шёл, предводимый своей прекрасной спутницей, довольный, счастливый, гордый своей мнимой победой, в ожидании пряных чувственных удовольствий, даже не подозревая, что ожидает его впереди, что суждено ему пережить этой ночью и в каком состоянии, с какими чувствами он будет бежать отсюда несколько часов спустя, напрочь позабыв обо всех удовольствиях на свете и мечтая лишь о том, чтобы как можно скорее оказаться у себя дома.
Однако до дома было далеко; ему предстояло преодолеть немалое расстояние, чтобы добраться с этой отдалённой прибрежной окраины до центра города, где он жил. Между тем сил у него оставалось совсем немного; первоначальное нервное возбуждение, благодаря которому он смог вырваться из заточения и удалиться хоть чуть-чуть от дома, где его едва не настигла смерть, вскоре закончилось, и Гоша почувствовал, что силы его начали стремительно иссякать. Вновь разболелась и закружилась голова, появилась одышка, ослабевшие ноги заплетались и подламывались в коленях. На лбу выступила испарина, пот тонкими горячими струйками полился по лицу, а затем и по всему телу, так что в скором времени Гоша был мокрый, будто попал под дождь. Но особенно мучительна была тошнота, возобновившаяся после некоторого перерыва с новой силой и грозившая, по мере своего усиления, в конце концов совершенно остановить его движение вперёд, которое он продолжал лишь невероятным усилием воли, подгоняемый тягостным, жгучим страхом за свою жизнь, по-прежнему, как он не без основания полагал, висевшую на волоске, готовом оборваться в любой момент.
Надеясь хоть немного облегчить своё состояние, Гоша решил применить старый проверенный способ избавления от тошноты, неоднократно использовавшийся им во время бурных вечеринок с обильными возлияниями, после которых он почти всегда не очень хорошо себя чувствовал. Он засунул два пальца глубоко в рот и нажал ими на основание языка. Эффект был молниеносный: он едва успел выдернуть пальцы из распахнутого рта, откуда бурным потоком хлынула отвратительная зеленовато-серая жижа. В течение минуты или двух его туловище сотрясалось от сильнейших рвотных судорог, которые начали стихать лишь после того, как его желудок полностью опорожнился, а у его ног образовалась мутная вязкая лужа. Гоша ещё некоторое время постоял над ней, отхаркивая и выплёвывая остатки блевотины, а затем, бросив рассеянный невидящий взгляд назад, на пройденный им небольшой участок пути, тонувший в глубокой тьме, поплёлся, пошатываясь и не разбирая дороги, дальше.
Он не очень ясно представлял себе, куда нужно идти, какой путь является кратчайшим или, что было для него сейчас куда важнее, более безопасным, где в случае погони можно спрятаться. Расстроено и до крайности истощено было не только его тело, но – едва ли не в большей степени – разум. Он не в состоянии был думать о чём-то более-менее сложном, соображать, где и как он мог бы укрыться, если бы опасность вновь придвинулась к нему вплотную. Он совершенно не способен был теперь на это. Одна-единственная мысль брезжила в его раскалывавшейся, шедшей кругом голове, одно стремление упорно двигало вперёд его измождённое, вконец обессиленное тело, которое, не будь этого неуёмного, фанатичного стремления, наверное, давно распростёрлось бы бездыханным на земле, не в силах сделать больше ни шагу. Это было страстное, исступлённое стремление оказаться как можно дальше от страшного чёрного дома, обиталища мучителей и убийц, из которого ему только каким-то чудом удалось вырваться. Он сам не мог понять, каким образом, благодаря вмешательству каких покровительствовавших ему сил, земных или небесных, он сумел сделать это; у него не было сейчас ни времени, ни желания, ни сил размышлять об этом. Эту загадку он попытается разгадать потом, когда всё это останется далеко позади, когда этот ужас, равного которому не было и, дай бог, никогда больше не будет в его жизни, закончится, когда он у себя дома, в покое и безопасности, сможет спокойно, размеренно, не спеша вспомнить во всех подробностях, обдумать, проанализировать всё пережитое им в этот день, который, можно не сомневаться, останется в его памяти – тёмным зловещим пятном – до конца его дней.