– А может, всё-таки не стоит так спешить, – раздался неожиданно тихий, не слишком уверенный голос Макса, стоявшего чуть в стороне и всё это время хмуро слушавшего Стаса. – Затем вот так, с бухты-барахты, очертя голову, лезть на рожон? Может, умнее было бы действовать как-нибудь по-другому?
– А как? – резко обернувшись к нему, воскликнул Стас. – Как по-другому? У тебя есть предложения, альтернативные варианты? Если есть, говори, не стесняйся! У нас здесь свобода слова, каждый имеет право на своё мнение, даже дурацкое. Так что давай, предлагай! Мы с удовольствием послушаем.
Однако у Макса, по-видимому, не было никаких предложений. Под пристальным пренебрежительно-насмешливым взглядом Стаса он смутился, порыскал глазами по сторонам, словно в поисках поддержки, но, ни у кого не встретив её, пожал плечами и молча понурился, как бы признавая своё поражение.
Стас презрительно скривился, как будто считал победу над Максом не стоящей внимания, и, отвернувшись от него, заговорил с серьёзным, сосредоточенным видом, точно высказывал свои сокровенные, заветные мысли, внезапно вырвавшиеся у него в порыве откровенности:
– У меня есть одно железное правило, которому я следую всегда и везде, при любых обстоятельствах: я никогда, никому, ничего не прощаю! – отчётливо, тщательно выговаривая каждую букву, произнёс он, и в глазах его вспыхнули холодные злые огоньки. – Оскорбление, нанесённое мне или моему другу – это для меня одно и то же, – всегда жестоко наказывается. Вы это отлично знаете, – он метнул на примолкших, с интересом внимавших ему приятелей красноречивый взор, – сами не раз были тому свидетелями… Но сейчас всё серьёзнее, гораздо серьёзнее. Одного из нас не просто обидели, оскорбили, унизили, – нет, чуть не отправили на тот свет! Всякое, конечно, бывало в нашей нелёгкой жизни. Меня, как вы помните, год назад полоснули пером по лицу, так что я чуть кровью не захлебнулся, – он провёл пальцами по шраму, рассекавшему его щёку и подбородок, и зловещим полушёпотом присовокупил: – Ну да ничего. Те, кто это сделал, сами потом кровью умылись… И я, помнится, как-то раз, немного не рассчитав сил, отключил Гошу на ринге, после чего он почёл за лучшее уйти из бокса… Помнишь, братан? – с улыбкой обратился он к Гоше, как и прежде, сидевшему на краю лавочки с безразличным, отсутствующим видом, как будто всё происходившее и говорившееся вокруг него совершенно не касалось его.
Выведенный обращённым к нему вопросом из состояния прострации, он поднял голову, непонимающе посмотрел на Стаса и, помедлив несколько секунд, машинально кивнул.
– Так вот, сейчас, как я уже сказал, всё намного серьёзнее, – согнав с лица улыбку и чуть нахмурясь, продолжал Стас убедительно и веско. – Какие-то мрази едва не грохнули нашего кореша! Казалось бы, для нас всё должно быть предельно ясно: надо идти и мочить ублюдков! Ведь мы всегда так делали, когда наезжали на кого-нибудь из нашей компании. По-иному и быть не могло… Что же произошло сейчас? В чём дело? Как это понимать? Всё ясно как божий день, не может быть, по-моему, никаких сомнений и колебаний. Надо действовать – и точка!.. А что же мы? – вопросил он и остановил долгий немигающий взгляд на Димоне. – А мы, вместо того чтобы действовать, вместо того чтобы достойно отплатить за друга, рассуждаем, спорим, умничаем, сомневаемся… «А нужно ли? А не опасно ли? А не обратиться ли за помощью к ментам? А не простить ли вообще этих выродков? Может, они ничего плохого Гоше и не хотели сделать? Так, пошутили просто, прикололись…» Правда, чуть голову не проломили при этом! Но это ничего, до свадьбы заживёт… Что же с нами произошло, интересно знать? – воскликнул он прочувствованным, даже несколько выспренним тоном, и на лицо его набежала тень грусти. – Или мы уже не мы? Или мы не стоим больше друг за друга? Не поддерживаем один одного, когда кому-то из нас хреново? Мне бы очень хотелось надеяться, что я ошибаюсь, что всё не так, как мне показалось только что, и мы по-прежнему одно целое, единая сплочённая команда, готовая дать отпор любой твари, пытающейся нам нагадить и мешающей нам жить!