- Уйти куда? – встревожено спросила я, - Нет, это не так. Мама! Не говори так. Ты поправишься. Я готовлюсь к окончанию средней школы. Ты не можешь сдаться, - сказала я с мольбой в каждом слове. Мой взгляд медленно переместился на слезу, катившуюся вниз по моей руке.
Моя мама улыбнулась и стерла ее.
- Зачем ты это делаешь? – улыбнулась она, рассматривая поврежденный участок. Моя рука снизу доверху была покрыта чернилами. Я умудрилась разрисовать руку от плеча до кисти, пока наблюдала, как ее грудь поднималась и опускалась, опасаясь, что она перестанет дышать. За последний визит у меня должно было уже случиться несколько сердечных приступов, из-за многократного выброса адреналина. Не такого, как во время катания на американских горках, а плохого, подобного тому, когда рядом громко закричат, и от такого крика можно описаться. Каждый раз, когда я видела, как ее дыхание останавливалось, я вскакивала, готовая броситься за помощью.
- Это помогает занять мысли.
- И твое время. Я хочу, чтобы ты этим больше не занималась, Микки. Мне нужно, чтобы ты меня отпустила. Мне нужно, чтобы ты сходила к нему еще раз. Пожалуйста, Микки. Я должна знать, что с тобой все будет хорошо.
- Нет. Я не собираюсь этого делать. Я умоляла его о помощи. Он отверг меня. Я не нуждаюсь в нем. Мне никто не нужен. Я сама могу о себе позаботиться, - вставая, заверила я маму.
- Детка, иди сюда.
- Иди, мам, уходи. Если тебе нужно мое разрешение, бери его, - закричала я, вытирая рукой свое мокрое предплечье, размазывая последние семь часов работы своими слезами. Я отпрянула, задыхаясь. Мне не хватало кислорода.
Как она могла так поступить? Как могла переложить это на меня?
- Микки, подойди сюда, - умоляла меня мама. Она уткнулась лицом в подушку, пытаясь спрятать свои собственные вырвавшиеся слезы.
Я вцепилась в ее больничную ночную сорочку в цветочек и зарыдала:
- Мама, пожалуйста, не умирай. Пожалуйста, не сдавайся. Ты должна бороться. Ты должна, мам, пожалуйста, - всхлипывала я, прильнув к ее костлявой груди. Моя счастливая, сильная, любящая мать иссохла до кучки костей прямо у меня на глазах. Ее хрупкое, тощее, как скелет, тело было уставшим.
- Микки, я устала, - подтвердила она. Я знала, чего она просила. Я знала, она хотела перестать бороться. Я не могла позволить ей этого. Мы были командой. Микки и Викки. Мы были вместе, как близнецы, как кофе и сливки, как прожилки мяты в жвачке. Она не могла разлучить нас. Я не могла с этим справиться. Я все еще была ребенком, и несправедливо было оставлять меня в таком положении. Я не просила, чтобы меня рожали. Она не могла родить меня, а потом оставить меня. Так не пойдет.
- Я не позволю тебе сдаться. Ты едешь домой, мам. Ты здесь не останешься. Мы вернем наш дом на Бегония Драйв, ты снова вернешься на свою работу в больницу, и ты снова будешь играть на фортепьяно перед тысячами людей. Ты не устала. Нет, мама! – закричала я, осознав, что стою у двери, а не рядом с ней. Я не дала ей времени сказать больше ни слова. Я убежала. Я не собиралась так легко отпускать ее. Она не бросит нас. Не сейчас. Еще нет. Мы победим это, как и в первый раз. Мы должны.
Шум от моего энергичного перемешивания теста вывел меня из надвигающегося эмоционального срыва. Я посмотрела на Пи, которая сидела и ничего не делала. Вообще ничего. Она настороженно наблюдала, как я расправляюсь с ее завтраком.
- Хочешь помочь? – спросила я, задаваясь вопросом, была ли эта девочка всегда такой тихой. Она четко слышала меня. Ее глаза светились другим голубым, красивым бирюзовым цветом.
- Ты вампир? Твои глаза меняют цвет. Ты знала об этом?
Ничего.
Тишина.
Забрав из прихожей стул, я сняла ее со столешницы и поставила на стул. Вложив в ее маленькую ручку деревянный венчик, я помогла ей взбивать. Она обернулась и улыбнулась. Даже если она робко отвела глаза в сторону, я видела, как счастье ненадолго осветило ее личико. Именно тогда я поняла, как сильно этот ребенок нуждался во мне. И я нуждалась в ней. Только я пока еще не знала об этом.
Тем утром на ней были трусики, которые помогают приучиться к горшку, вместе с обычной удобной одеждой. Она была чертовски очаровательной в джинсах и кроссовках. Я знала, что возможно к полудню у нас случится небольшое происшествие с ее штанишками, но этого не произошло. Она не описалась. Ни разу. Ей всего лишь нужно было, чтобы кто-то одел их на нее и сказал, что делать. И все. Она была невероятно смышленая, и я была потрясена, что ни один человек не попытался приучить этого ребенка к горшку. Она не только была к этому готова. Она могла самостоятельно это делать.