Это место называлось у ребят «ущелье». Здесь вплоть до середины мая сохранялся на земле заледенелый снег и даже в самые жаркие дни стоял запах потреба и березового сока.
Ребята любили воевать на дровах, и сюда отступали последние бойцы, чтобы допого продать здесь свою жизнь.
Хороши также были «дровяные ущелья» и для того, кто хотел выплакаться в них так, чтобы никто не видел...
...Катя Зайцева растерянно смотрела сквозь забрызганные мелом очки вслед удалявшейся подруге.
Вася Крапивин спокойно кормил голубей на маленькой чисто выметенной и посыпанной песком площадке. Птицы — их было около десятка — теснились возйе двух глиняных плошек. Они торопливо и часто хватали зерна, толкаясь и перепархивая друг через друга. Время от времени чей-нибудь клюв вместо плошки впивался вдруг в затылок соседа. Тогда оба голубя выбегали из круга и начиналось неуклюжее преследование.
Вася Крапивин стоял над ними, прижимая к груди стеклянную банку с кормом, и нежно, тихо посвистывал: у него была недавно куплена пара краснорябых, седоголовых, они еще не привыкли возвращаться на его свист, и вот он приучал их.
В это время к нему подошли Коля Ершов и Миша Бутылкин. Он встретил их. радостно, но смутился и тотчас же оставил банку с кормом.
— Да ты не спеши, — важно сказал ему Ершов, присаживаясь на ступень лестницы. — Докармливай уж их, как полагается. А мы посидим, посмотрим.
И, чтобы не смущать больше товарища, он обратился к Зайцевой, расспрашивая ее, почему она сегодня, в таком наряде и почему очки у нее забрызганы мелом. Он заговорил с ней в веселом тоне, с готовностью посмеяться и подшутить немного над ней по поводу ее работы в голубятне. Но Катя отвечала ему рассеянно, нехотя и с озабоченным видом смотрела в сторону «дровяных ущелий».
Он заметил это и замолчал.
— Куда ты это смотришь? — спросил он, наконец, у нее.
И она, зная, что Ершов очень хорошо относится к Чугуновой, рассказала ему о беде, постигшей Марусю.
— Ты посиди, Коля, а я сбегаю к ней, — обратилась она к Ершову и уже накинула было на плечи свое пальто, лежавшее на бревнах.
Но он вдруг вскочил на нога и остановил ее за рукав.
— Подожди, Зайцева, — озабоченно хмурясь, сказал он. — Это дело я сам должен выяснить. Я считаю: никто не вправе так с лабораторией поступать. В конце концов, можно ведь и на родителей воздействовать... Миша, пойдем! — решительно обратился он к своему другу. — Если она сама нам все это подтвердит, Чугунова, тогда... мы там обсудим!
Катя не посмела их остановить.
... В «дровяных ущельях» свистел влажный апрельский ветер. Было сыро, холодно, неуютно. Дрова, хотя и обтаяли, но под разбухшей, растрескавшейся корой поленьев уцелел еще набившийся туда заледенелый снег.
Бутылкин с Ершовым, спотыкаясь, пробирались среди рассыпанных, торчащих во все стороны поленьев, перепрыгивали с одного полена на другое, и Ершову показалось на миг, что вот он Роальд Амундсен и идет со своим верным спутником через торосы, трещины
и заструги гренландского ледника на помощь к погибающему участнику экспедиции.
У Ершова развязались шнурки на ботинке, и ему пришлось немного отстать. Бутылкин один подошел к Чугуновой и остановился за ее спиной, не решаясь ее окликнуть.
Она сидела, ссутулясь и прислонившись плечом к поленнице. Почувствовав, что кто-то стоит сзади, она слегка оборотила угрюмое, заплаканное лицо и глянула исподлобья.
— Гутен таг, Чугунова! — сказал Миша Бутылкин, и его добродушное простоватое лицо расплылось в улыбке.
Маруся не могла удержаться и, сама на себя досадуя за это, усмехнулась. Бутылкин обрадовался и приветственно потряс в воздухе рукой. Еще немного — они бы, наверное, разговорились. Но в это время Маруся увидала приближавшегося к ним Ершова.
Лицо ее вдруг потемнело, брови сдвинулись, она отвернулась.
Обескураженный Бутылкин, уже готовившийся присесть возле Маруси, растерянно посмотрел на нее, потом на Ершова.
Тот, ничего не подозревая, подошел к Чугуновой и окликнул ее:
— Чугунова!
Она молчала.
Ершов ничуть не смутился, так как заранее был готов к такой встрече.
— Вот что, Чугунова, — спокойным, рассудительным тоном начал говорить он, — ты брось эту ерунду. Ну, я понимаю, лаборатория — любимое твое дело... ценность... Но что же, жизни теперь из-за этого лишаться, что ли?! Ну?
Чугунова молчала.
Подождав немного, Ершов заговорил опять. Он становился все красноречивее — слова, горячие и убедительные, приходили как-то сами собой, с необычайной, даже удивившей его самого легкостью. Когда он кончил говорить, он был уверен, что достиг своей цели и что Чугунова сейчас вот обернется к нему.